Ищу няню. Интим не предлагать! (СИ) - "Tommy Glub" - Страница 17

— Учись считать в голове.

— Умножать в голове сложно!

— Хм, ты представляй как расписываешь пример… Вот так, — я быстро расписала ей пример и несколько вариантов умножения и деления.

Она замирает. Смотрит на меня — с сомнением. Потом — закрывает глаза. Шевелит губами. Считает.

— Будет двадцать четыре?

— Умница.

Улыбка — широкая, счастливая. Ямочки на щеках. Когда она улыбается, она очень похожа на свою маму. Очень.

Не удивительно, что даже занятой сутками папа, все равно находит на нее время. Потому что любит и ее, и ее маму.

Фотографий у них много. Везде на них они счастливы. Катя — молодая, красивая, смеющаяся. Маша — крошечная, на руках. Влад — рядом. Другой. Светлый. Живой. Без этой тени в глазах, без вертикальной складки между бровей, без седины на висках.

Три года назад.

Целая жизнь назад…

После мы идем гулять в парк за домом — огромный, тихий. Клены роняют пожелтые листья. Воздух пахнет прелой листвой и даже чуть морозцом.

Маша бежит впереди — собирает каштаны, гладкие, коричневые, блестящие. Карманы уже оттопыриваются.

— Женя, смотри! Этот как сердечко!

— Красивый.

— Это тебе. Подарок.

Беру каштан. Теплый от ее ладошки. Глажу пальцем — гладкий, идеально гладкий, и правда, в форме сердечка.

— Спасибо.

Горло сжимается. Не от боли или першения. От чего-то другого.

Таблетки все еще работают. Голова все еще тяжелая, тело — ватное, но температуры вроде нет. Или есть? Не могу понять. Руки чуть дрожат — от озноба или от слабости?

Не важно. Потерплю. Я всегда терплю.

— Женя, а у тебя есть муж?

Вопрос — из ниоткуда. Как удар под дых.

— Н-нет.

— А жених?

— Тоже нет.

— Почему?

Почему. Хороший вопрос. Потому что последний раз я влюблялась три года назад — в человека, который оказался женатым. Он был не против, но против была я… Потому с тех пор я не подпускала к себе никого. Потому что боялась. Потому что не верила. Потому что проще одной.

Потому что…

— Не встретила пока.

— А папа тоже не встретил…

Замираю. Маша идет рядом — спокойно, как ни в чем не бывало. Подбирает очередной каштан. Разглядывает.

— Папа грустный, — говорит она. — Всегда грустный. Даже когда улыбается — глаза грустные. Ты замечала?

Замечала.

Конечно, замечала.

— Ему тяжело, — говорю осторожно. — Он очень любил твою маму.

— Я знаю. Он ее фотографию в кабинете держит. Разговаривает с ней иногда.

Сердце сжимается.

— Это нормально, Маша. Это значит, что он помнит. И значит, что он любит и тебя, и твою маму. Это очень хорошо же.

— Я тоже помню. Немножко. Она пахла цветами, такими… Красивыми, маленькими… И пела мне песенки. Про зайчика.

Голос у нее ровный. Спокойный.

— Она бы тобой гордилась, — говорю. И голос все-таки дрожит. — Ты замечательная девочка.

Маша поднимает глаза. Смотрит на меня — долго, серьезно. Потом — улыбается. Тихо. Светло.

— Ты тоже замечательная, Женя.

Вечер подкрадывается незаметно. Мы читаем на диване — Маша под боком, теплая и уютная. Книжка про девочку Элли и Тотошку, волшебную страну за ураганом.

Мой голос садится все ниже, все хриплее. Горло саднит, несмотря на леденцы и чай. Таблетки отпускают — медленно, постепенно, и озноб возвращается, едва заметный, но настойчивый. Ничего, еще немного — доработать и домой. Горячий душ, теплая постель, литр чая…

Звук ключа в замке. Маша вскидывается:

— Папа!

Сердце дергается — глупо, по-детски, как у школьницы при виде старшеклассника. Прекрати, Евгения. Тебе не шестнадцать, ты взрослая женщина.

Дверь открывается. Он входит — и в комнате становится теснее. Не физически, как-то иначе. Воздух сгущается, электризуется. Темное пальто, темный костюм, белая рубашка без галстука. Верхняя пуговица расстегнута, волосы чуть растрепаны ветром, однодневная щетина.

Красивый.

Маша бросается к нему, он подхватывает ее на руки. Прижимает к себе, утыкается носом в макушку, закрывает глаза на секунду, и я вижу, как разглаживаются морщины у его глаз, как уходит напряжение из плеч. Вот оно — то, ради чего он живет. Единственное, что держит его на плаву.

— Как день? — спрашивает он, и голос мягкий, теплый, совсем другой, чем тот, которым он разговаривает со мной.

— Отлично! Мы гуляли! И учились! И читали книжку! Женя мне каштан подарила!

— Может, ты ей?

— Ну да, я ей! Но она мне тоже!

Он смеется. Смех меняет его лицо, делает моложе, живее. На секунду я вижу того человека с фотографий — светлого, счастливого — и что-то внутри сжимается больно и тоскливо.

Он опускает Машу на пол, поднимает глаза и смотрит на меня. Прямо, в упор. Взгляд тяжелый, темный, нечитаемый.

— Евгения.

— Добрый вечер, Владислав Андреевич.

Голос слишком хриплый. Он хмурится:

— Вы в порядке?

— Да. Немного горло болит.

— Маша вас заразила? Если вы…

— Нет, все хорошо.

Вранье, очевидное и прозрачное. Он знает, я знаю, что он знает. Но он не спорит — просто смотрит секунду-другую и отводит взгляд.

— Маша, наверх. Умываться и готовиться ко сну.

— Но па-а-апа…

— Маша.

Она надувает губы, но подчиняется. Топает вверх по лестнице, бурча что-то про несправедливость и «другие дети до десяти не спят».

Мы остаемся одни. Я стою у дивана, он — в дверях. Между нами три метра пространства, журнальный столик с книжкой, и целая пропасть невысказанного.

— Евгения, у меня к вам просьба, — голос деловой, ровный. Работодатель говорит с работником. — В эту пятницу корпоративное мероприятие, юбилей компании. Я буду занят около суток…

Он замолкает, потирает переносицу.

— Мне нужна няня для Маши. На весь вечер, возможно, на ночь.

— Конечно, я могу остаться.

— Это не все.

Он смотрит на меня — и что-то в его взгляде меняется. Что-то неуловимое.

— Мне нужно, чтобы вы поехали со мной. С нами. С Машей. Праздник в загородном ресторане. Маша поедет со мной, и мне нужен человек, который будет с ней, пока я буду занят.

— Это рабочее мероприятие?

— Да. Партнеры, клиенты. Официальный прием в пятницу вечером, после переговоры в субботу.

— Мне нужно будет присутствовать на приеме?

Он молчит секунду.

— Да.

Голова кружится — то ли от болезни, то ли от его слов.

— Владислав Андреевич, я не… это не входит в мои обязанности. Я няня. Я не умею на приемах, у меня нет одежды для…

— Все расходы за мой счет, — голос ровный, бесстрастный, будто он говорит о погоде. — Наряд, обувь, прическа, что там еще нужно женщинам. Все покрою полностью.

Я смотрю на него и не могу подобрать слова. Официальный прием. Люди в смокингах и вечерних платьях. Шампанское в хрустальных бокалах. Светские разговоры ни о чем…

— Я не знаю…

— Евгения.

Он делает шаг вперед.

— Мне нужен кто-то, кому я могу доверить Машу в незнакомом месте, среди чужих людей. Кто-то, с кем ей будет спокойно.

Пауза.

— Вы единственный человек, которому я доверяю.

Слова — как удар под дых. Он доверяет мне. Мне.

— Я подумаю, — голос срывается. Сглатываю — больно, очень больно.

— Мне нужен ответ сейчас.

— Хорошо… Хорошо, конечно…

Он кивает, разворачивается к лестнице.

— Владислав Андреевич.

Останавливается, не оборачивается.

— Почему я?

Долгая, звенящая тишина. Он поворачивает голову — в профиль. Линия челюсти, острый кадык, напряженная шея.

— Потому что Маша вам тоже доверяет. Спокойной ночи, Евгения. Хорошей дороги.

И уходит.

Пятница наступает слишком быстро.

Я сижу перед зеркалом в номере отеля, где как раз и проходит весь прием и встречи Владислава. Зеркало огромное, с видом на сосновый лес и озеро.

Не узнаю свое отражение. Визажист работает уже сорок минут: тонкие кисти порхают по лицу, растушевывают, подчеркивают, создают. Стилист колдует над волосами — мои непослушные каштановые пряди превращаются в мягкие волны, уложенные на одну сторону. Открытая шея. Открытые плечи. Я чувствую себя голой.