Музей неудач - Умригар Трити - Страница 7

– Доктор Билимория на обходе. Обычно он бывает только утром, но сегодня пришел по другим делам. Могу попросить его зайти.

– Он ее лечащий врач? – уточнил Реми.

Но медсестра уже ушла. Он вернулся в палату. Окинул взглядом обстановку: кислородный баллон в углу, ржавый металлический прикроватный столик, на котором лежали леденцы от кашля, стояли бутылочка одеколона и стакан воды. Первез говорил, что они наняли частную ночную сиделку, но кто присматривал за мамой днем? Денег на ее счету хватило бы и на дневной уход.

Он услышал глухой булькающий звук и понял, что он исходит из груди матери, как будто она пытается сдержать приступ. Ей это не удалось; она зашлась резким влажным кашлем, который никак не проходил и сотрясал все ее тщедушное тело. Лицо Ширин покраснело от натуги, а Реми захотелось заткнуть глаза и уши, чтобы не видеть ее мук. Он осторожно приподнял ее голову и туловище, стараясь не выдернуть капельницу. Их взгляды встретились; они недолго смотрели друг другу в глаза, а потом мать отвернулась, чтобы не кашлять на него.

– Ах, мама, – прошептал Реми, – кашель ужасный. Мне так жаль. – Он потянулся за стаканом с водой и поднес его к губам Ширин, другой рукой придерживая ее за спину. – Попей, мама, – сказал он. Ее тело под его рукой казалось полым, как деревянная чаша.

Приступ кашля прошел, и он снова уложил ее на подушку. Убрал руку, но Ширин взяла ее и прижала к своей груди, бессловесно глядя на него. Ее глаза озарились, и он почувствовал, что она его узнала. Но все еще сомневался.

– Мама, – его голос сорвался, и он побоялся продолжать. Встал рядом с кроватью, а Ширин все смотрела на него. Через пару минут ее глаза закрылись, она всхрапнула и тихо засопела во сне.

В коридоре послышался шорох, и в палату вошел лысый пожилой мужчина в белом халате.

– Здравствуйте, – сказал он и протянул руку. – Доктор Руми Билимория. А вы?..

– Здравствуйте. Я Реми, сын Ширин.

– А, из Америки.

– Да. – У Реми промелькнуло безумное предположение, что, возможно, Ширин говорила с врачом. – Откуда вы знаете?

– Ах да, забыл уточнить. Женщина, которая ее привезла, – кажется, ее племянница – упоминала об этом. Но она сказала, что у вас напряженные отношения и вряд ли вы ее навестите.

Реми уставился на врача, пораженный его бестактностью.

– Но я приехал, – наконец произнес он, – и надеялся выяснить, что с ней. Вам удалось сбить жар?

Билимория поднял указательный палец, приставил к груди Ширин стетоскоп и послушал ее дыхание. Затем наклонился ближе к ее уху и громко проговорил:

– Миссис Вадия? Как вы себя чувствуете? Лекарства помогают?

Ответом было молчание. Билимория жестом велел Реми выйти за ним в коридор.

– Ваша мать поступила к нам с сильным обезвоживанием, – сказал он. – Похоже, она долгое время почти ничего не ела и не пила. У нее оказалась двусторонняя пневмония. Сейчас миссис Вадия на капельнице с антибиотиками, но кризис еще не миновал. Жар по ночам поднимается.

– Ясно, – Реми закусил нижнюю губу. – Но… она же поправится?

– Надеюсь. Мы стараемся. – Билимория с любопытством на него посмотрел. – Она поступила к нам три дня назад. Вы так быстро прилетели?

Реми покраснел.

– Я приехал повидаться с ней и… по другим причинам, – уклончиво ответил он.

Билимория будто бы хотел спросить что-то еще, но передумал и поджал губы.

– Ясно, – ответил он. – Что ж, рад с вами познакомиться.

– Еще вопрос, доктор, – сказал Реми. – Вы можете… Вы не могли бы хотя бы примерно сказать, когда ее выпишут? Я пробуду в Индии всего неделю. – Он бессознательно глянул на часы, будто его самолет вылетал через час.

Билимория нахмурился.

– У вашей матери по-прежнему высокая температура по вечерам.

– Понимаю. Простите. Я просто хотел… Неважно.

– Ваша мать – женщина преклонного возраста, и она живет одна.

– Ей всего семьдесят. Это не преклонный возраст…

– Преклонный, – упрямо возразил Билимория, – и она живет одна. Она не в состоянии сама о себе заботиться. Ей нужен уход.

– Но разве нельзя… Когда ей уже не нужна будет капельница, остальное лечение можно провести на дому, так?

Билимория вскинул кустистые брови и пристально посмотрел на Реми.

– Послушай, дикра[15], – наконец сказал он. – У нас тут не Америка. Твоей матери прописан курс антибиотиков, иногда требуется кислород. И племянница сказала… – Билимория откашлялся, – …что дома они с ней совладать не могли. Говорит, на нее управы нет. С ней тяжело.

Реми покраснел пуще прежнего.

– В Америке пациентов стараются выписать как можно скорее, – пробормотал он, – во избежание больничных инфекций.

– Я слышал, что в Америке даже после двойной мастэктомии пациенток отправляют домой в тот же день, – развел руками Билимория. – Что тут скажешь? Видимо, в нашей стране более гуманная медицина. Я не могу ее выписать, пока по вечерам у нее поднимается температура.

Реми пристыженно кивнул.

– Если хотите знать мое мнение как врача, – смягчившись, добавил Билимория, – с учетом обстоятельств и общей картины болезни лучше оставить ее в больнице до полного выздоровления. – Его глаза блеснули. – К тому же вы не похожи на человека, которому не по карману больничные счета. А теперь, с вашего позволения, мне пора, – он коротко кивнул Реми и ушел.

Реми проводил его взглядом.

– А почему она не разговаривает? – крикнул он вслед врачу. – Вам удалось выяснить? Это нормально?

Билимория остановился, повернулся и снова подошел к Реми.

– Я не знаю. Возможно, от слабости и истощения. А может, просто не хочет больше жить. Иногда такое происходит, когда людям кажется, что у них уже нет будущего.

Под осуждающим взглядом врача Реми захотелось провалиться сквозь землю. Билимория пошел в палату к другому пациенту. Мимо Реми проковыляла старуха с ходунками, и он посторонился.

– Сукхи рахо, дикра[16], – сказала она. – Благослови тебя Господь.

Реми подождал, пока к нему вернется самообладание, и зашел в палату Ширин.

– Что скажешь, мама? – спокойно спросил он. – Нравится тебе доктор Билимория? Он говорит, ты идешь на поправку.

Ширин повернулась и посмотрела ему прямо в глаза. «Она меня слышала, – подумал Реми. – С головой у нее все в порядке».

Следом промелькнула другая мысль: «Она знает. Знает, что я лгу».

Принесли ужин. Реми нарезал на кусочки куриную котлету и попытался покормить Ширин. Но всякий раз, когда он подносил вилку к ее рту, она отворачивалась. Он попробовал четыре раза, отложил котлету и зачерпнул немного картофельного пюре.

– Хорошо, мама, – сказал он, – попробуй пюре, ладно? Всего немного, ача?[17] Это картошка. Ты раньше любила, помнишь?

Наконец он уговорил ее попробовать немного пюре. Но она не стала его глотать, а принялась жевать и гонять во рту.

– Чало[18], – наконец не выдержал он, – глотай.

Она проглотила. Так, медленно и через силу, она съела несколько чайных ложек, а потом выпятила губы и отказалась есть. Реми ощутил нарастающее отчаяние. В ее груди снова зарокотал кашель. Она выглядела изможденной, будто жевание и проглатывание пищи вымотали ее окончательно.

– Мам, ты хочешь чего-нибудь особенного? Из еды?

Она пошевелила губами и что-то беззвучно произнесла. Он наклонился ближе.

– Мама, прости. Я не расслышал.

Она повторила:

– Кхо.

Кхо? Что за кхо? Реми в панике покосился на дверь, умоляя, чтобы кто-нибудь зашел и помог ему расшифровать это слово.

На лице Ширин промелькнула досада: не он один испытывал раздражение. «Как пересохли ее губы», – подумал он, опустил край салфетки в стакан воды и промокнул их. Она открыла рот и выпила стекающие капли.