Проданная его светлости (СИ) - Голден Лиззи - Страница 7

И тут меня осеняет. Вот всегда бы быть такой умной, как сейчас!

— Послушайте, — даже задыхаюсь от волнения. — Ведь я — целительница. Ну, дар у меня такой. Не супер-пупер важный, конечно, огонь из руки я вам не выдам, но… я смогу вас вылечить, понимаете?

Рассказала — такую важную вещь, можно сказать, секрет, который никому еще не говорила. А герцог — одно разочарование — вообще не впечатлился, судя по его постному выражению лица.

— Я знаю о твоем даре, — говорит он. — Поэтому ты здесь.

О… вот мы и подобрались к истине.

— Я готова вас вылечить, — вся подбираюсь, вытягиваюсь в струнку, выпрямляю спину, подтверждая всем видом свои слова. — Прямо сейчас. Но… если вы пообещаете, что тотчас отпустите меня и не станете держать в своем замке, — скороговоркой заканчиваю я.

Куда идти — не знаю. Но это лучше, чем знать, что тебя купили. Чем оставаться здесь, терпя неприязненные взгляды слуг, а еще сносить издевательства герцога. Будем честными: он еще не издевался. Пока. Но кто знает, когда начнет?

Ведь он для чего-то меня приобрел. Чтобы получить желанное исцеление, наверное…

Но зачем было платить такие огромные деньги? Посылать целый эскорт с драконами? Можно было просто попросить. Я бы не отказала.

Я бы и так его исцелила. Ведь не могу иначе. Это мой дар и… проклятие одновременно.

Мне физически плохо, если вижу болезнь и не могу ее исправить. Вот как сейчас.

— Можно приступать, да? — нервничаю, потому что за грудиной зудит, виски раскалываются, а сердце готово выскочить из груди. — Только… ну скажите, что сдержите обещание. И пообещайте сперва, да. Слово герцога — оно же что-то да значит?

Несу ахинею и плохо соображаю. Когда во мне включается целитель, происходит вот такие неприятные вещи.

— Это не лечится, — слышу я и руки, которые я уже тянула к нему, застывают на месте.

— В смысле? Для меня это не проблема.

Не знаю почему так уверена, но… уверена.

— Что ты до этого лечила?

— Глубокие раны, — тут же говорю я.

Крыло… черное крыло. С него капает кровь прямо на подол моего единственного нормального темно-коричневого платья, которое не висит на мне, как на вешалке, а более-менее подходит по размеру. А еще оно неестественно вывернуто, и из рваной раны в районе сустава торчат обломки тонких косточек, похожих на белые спички.

«Ну что, сдох?» — визжит Берта, но не подходит ближе.

До этого она бросала камни в бедную птицу, решившую на свою голову передохнуть на нашем заборе, и попала. Несколько раз. Ворон пытался взлететь, но… не успел. Упал на траву черной тряпкой. Не знаю зачем, ринулась к нему, подняла. Он еще дышал.

Никогда раньше не трогала птиц. Особенно таких больших и грозных, с огромным устрашающим клювом. И вот, он у меня на руках, обессиленный и больной. Помимо сломанного крыла на боку зияет глубокая рваная рана. Ворон прерывисто дышит, и с каждым вздохом из нее сочится алая пена. Острый камень, видимо, пробил легкое.

«Да, ты его убила». — Мой голос дрожит от волнения и того, что бархатистая грудка с каждым разом все натужнее и натужнее поднимается, а черный глаз, который смотрит на меня так умоляюще, постепенно заволакивает пелена.

Почти убила. Он умирает. Умирает у меня на руках. А я ничего не могу сделать.

«Фу, гадость! Пойди и закопай его, да только подальше от дома, — приказывает Берта. — Чтобы он тут не вонял».

«Хорошо, сестрица».

Прижимаю дрожащее изуродованное существо к себе, зажимаю рану на его боку и иду за дом, не понимая, что делать дальше. Ворон доверчиво приникает головой к моей груди и даже не пытается вырваться.

Река. Маленький ручеек. Отрываю часть подола платья, смачиваю в ледяной воде и… замираю.

Раны на боку нет. Крови тоже. Она исчезла.

— А еще открытые переломы, — говорю я.

Ворон становится на лапки и благодарно тыкается головой в мою руку. Но по моим щекам катятся слезы, потому что не знаю, как вылечить крыло, которое волочится за ним, словно ему не принадлежит. Эти белые торчащие косточки… что с ними делать? Я не понимаю. Я всего лишь сирота, у которой отобрали все, что только можно, еще и память. Может, раньше я знала о птицах больше, чем сейчас…

«Прости, я не могу тебе помочь». — Осторожно прикасаюсь к поврежденному крылу, и из моей руки вырывается свет…

— Я много чего могу, — уверенно говорю я. — Да что там много — все! А что у вас, паралич? — внимательно смотрю на его руку, а потом перевожу взгляд на ноги. — Или со спиной проблемы? А вообще неважно, мой дар знает, как справляться с любым недугом…

— Моя болезнь не лечится, — с нажимом произносит герцог.

— Но можно же попробовать! — настаиваю я.

— Нет, — отрезает тот. — Возвращайся к себе, аудиенция окончена…

— А… зачем я тогда вам нужна? — растерянно сжимаю руки. С каждым его словом запутываюсь все больше и обрастаю вопросами.

— Еще до конца не решил, — небрежно говорит тот. — Да… кстати. Выходить за ворота строго запрещено. Ходить по замку можно, но не усердствуй: в нем заблудиться ничего не стоит. Слушаться моих указаний и строго выполнять все, что я скажу. С этим понятно?

— …и отбой в девять вечера, понятно, — со вздохом заканчиваю за него.

Медленно иду по лестницам, придерживаясь за перила, будто из меня выкачали всю энергию. Теперь я понимаю, зачем здесь нужны тросы. Эти железяки — не что иное, как рельсы для коляски, чтобы герцог самостоятельно передвигался.

Мысли будто придавливают меня к ступенькам, но я борюсь с апатией и иду. Через силу.

Герцог взял меня к себе, потому что узнал, что я обладаю даром целительства. Но… откуда, если я никому не открывалась?

Да и сама недавно узнала. Ужасно испугалась этого яркого света из моей ладони. Но когда ворон расправил два совершенно здоровых крыла, я чуть с ума не сошла от радости.

Потом не раз лечила всякое зверье. То птичку найду с подбитым крылом. То олень ко мне выйдет со стрелой в боку…

Людей не пробовала. Держалась от них подальше. Почему-то мне казалось, если тетя Клотильда узнает, она посадит меня на цепь и заставит всех лечить за деньги… пока не истощит мои силы до дна.

Но я могу лечить всех без исключения. А герцог… он даже не позволил мне попробовать.

Не хочет меня отпускать, что ли?

Глупости. На его месте любой захотел бы встать на ноги. Он красивый… даже очень красивый, видный мужчина. И рост у него хороший, как успела заметить. Как только выздоровеет — все девушки королевства сами упадут к его ногам, а ему только выбирай. Зачем ему я, худышка-замухрышка?

Ну ладно, личико у меня ничего. И волосы — гладкие, шелковистые, черные. Как вороново крыло.

Но если в общем смотреть, то телом я не вышла — худая, как глист. И толку, что ем в три горла. Куда оно все девается?

Полчаса, а может больше, проплутав по коридорам и несколько раз пропустив нужный пролет, не без труда нахожу свою комнату и… застываю на пороге.

— Ого! — вырывается у меня.

Несколько раз моргаю, пытаясь проснуться. Может, мне это все приснилось?

Вот вообще все.

И особенно то, что на моей кровати лежат вещи.

Чужие.

Несколько платьев, разложенные так, будто кто-то захотел продемонстрировать их красоту и впечатлить меня с первого взгляда.

Одно — светло серое, с белыми кружевными вставками, без дурацких рюшей, с не слишком расклешенным подолом, разве что чуть-чуть присобранным на талии, чтобы подчеркнуть бедра. Второе — бархатное, коричневое, с белым воротничком, со слегка расклешенными рукавами и завышенной талией. Просто и благородно. А третье…

Я аж дышать забываю. Струящийся переливающийся атлас, ледяной бирюзовый цвет, не кричащий, а благородный и свежий… И фасон. Просто идеален для того, чтобы подчеркнуть мою осиную талию и подпышнить тощие бедра.