Проданная его светлости (СИ) - Голден Лиззи - Страница 16

Несколько секунд мы смотрим друг на друга. Морщина на его лбу стала глубже, а взгляд… он совсем не злой. Хоть и пытается этот герцог что-то из себя строить.

Кажется, он врет.

— Ну не хотите… и не надо, — стараюсь говорить с достоинством, но в голосе звучит обида.

Разворачиваюсь и выхожу. Поднимаюсь к себе.

Каждый шаг — будто сваи вколачиваю. Не понимаю одного… почему я его не ненавижу?

Он сломал мне жизнь. Сделал все, чтобы отвратить меня от него. Но… вертится в голове совсем другое.

Эти несколько дней были первыми с того момента, как меня забрала к себе тетя из лечебницы, когда я спала спокойно и… долго. Так долго, сколько хотела. Меня никто не будит грубым окриком, а в течение дня не шпынял и не приказывал. А еще… мне никогда раньше не дарили таких красивых вещей, не требуя ничего взамен. Даже исцеления, что мне ничего не стоит.

Хотя, может, я еще чего-то не знаю, и придется платить… после?

Вижу перед собой, как наяву, темные глаза герцога. Не могу забыть ту надежду и отчаяние одновременно, с которыми он на меня посмотрел в первый день. А потом… такое ощущение, что он боролся с собой, со своей доброй внутренней частью, чтобы казаться более грозным, более жестоким, более…

Тираном?

Как я его назвала.

Что-то не дотягивает он до тирана.

Открываю дверь своей комнаты и не пойму, что изменилось.

Платье. Белое платье. Оно висело на манекене и сразу бросалось в глаза. Но теперь его нет, и манекен исчез.

Вроде все так, как должно быть. Ведь я отказалась от платья, надела бирюзовое атласное… и мне никто слова не сказал. Как будто так и надо. Но почему в душе поднимается обида, будто у меня забрали что-то очень важное и дорогое?

Спускаюсь — нет, слетаю — по ступенькам. Застаю Фабиана выезжающим из бального зала.

— Что-то случилось? — смотрит он на меня внимательно. Наверное, я выгляжу так, будто за мной гнались. Ну конечно, прическа растрепалась, и заколку я где-то потеряла.

— Мое белое платье, — цежу я. — Почему его нет в моей комнате?

— Но…

— И почему ваши слуги заходят в нее, когда меня нет?! — сверкаю глазами. Надеюсь, внушительно получилось. — Шастают там, шарятся по моим вещам… Я требую сменить замо́к и отдать ключи мне. Мне одной!

Невольно прикладываю руку к тому месту, где на шее висит медальон. Это воспитание отца и матери во мне сейчас говорит. Они были аристократами, им прислуживали… а их дочери пришлось целых два года заниматься тем, что она не умеет. Лучше бы готовку мне доверили, так не же… И сейчас я еще вспомнила, что я — герцогиня. И имею право потребовать тот же новый замо́к и полную неприкосновенность.

— Думаю, что твое платье Грета убрала в шкаф, — говорит он, немного нахмурившись. — А насчет замка… Альм! — зовет он управляющего, который проходит мимо с деловым видом, неся на подносе часть сервиза. — Завтра же слетай в деревню и купи хороший замок и два ключа к нему. Найди рабочих, которые поменяют замок на двери… моей жены. Это приказ.

Мне показалось, или его голос вздрогнул? Будто он тоже не может привыкнуть к своему новому семейному положению.

— Будет сделано, ваша светлость, — говорит тот, кивнув, и продолжает путь, ни словом, ни взглядом не выказав удивления.

— Ну… а я тогда пойду, проверю, на месте ли платье.

Чувствую себя сконфужено. Ведь я вела себя так, будто это Фабиан забрал его и спрятал. Ага, как раз, когда мы были на венчании.

Но Грета тоже с нами была. И когда она успела?

Ничего, скоро тут все отучатся по чужим комнатам лазить.

— Я могу послать… впрочем, нет, — тут же оговаривается он. — Проверь, а потом спускайся на пир.

— О да, про пир я не забыла! — Мой голос звучит с воодушевлением. Даже очень. Можно подумать, мне нужна только еда и больше ничего.

На самом деле… и больше ничего.

Не буду лукавить, пусть герцог знает меня настоящую. Пусть знает, кого взял в жены. Видит все, без прикрас. Я бы на его месте так не спешила, но… у богатых свои причуды.

— Рианна, — произносит он так, что я замираю и оборачиваюсь. От звучания его бархатного с легкой хрипотцой голоса все во мне начинает трепетать. Да что это со мной такое!

Он смотрит на меня с такой неприкрытой нежностью, что мне хочется улыбнуться в ответ. Не на тридцать два зуба, как я умею, а по-настоящему. А еще — подойти и обнять. Зарыться пальцами в его густые волосы, вдохнуть снова этот хвойный запах, который мне как будто знаком…

Но вместо этого стою, как истукан, приподняв голову. И стараюсь не разреветься.

— А ты все та же, — мягко говорит он. — Почти не изменилась. Разве что полюбила носить платья…

— Вы… вы знали меня раньше? — бросаюсь к нему, забыв о достоинстве и приличиях. Хотя… в моем положении какие уж приличия.

Его лицо каменеет. В глазах мелькает страх, даже отчаяние. Он шумно вдыхает воздух и прикрывает глаза.

— Нет, с чего ты взяла? — резковато отвечает он. — Это болезнь меня крутит, не обращай внимание. Я немного не в себе.

— Почему вы не хотите сказать правду? Я хотя бы…

— Ступай, — обрывает он. — Наше общение на сегодня закончено.

Герцог разворачивает кресло одной рукой — и как у него это получается? — и едет по коридору. Все дальше и дальше от меня.

В сердцах топаю ногой. Ну ничего. Зря он со мной связался, я же не отстану, пока не узнаю всю правду. А герцог много чего скрывает от меня. И… я почти уверена, что он знает, как меня зовут по-настоящему.

Только зачем ему это нужно? Держать меня здесь… Заключить со мной брак… Ничего не пойму.

И что значит — полюбила платья? Как их вообще можно не любить?

Или… он намекает, что раньше я носила только такие обтягивающие панталоны, как у Эстеллы, и разгуливала в одном исподнем?

Срам какой.

Белое свадебное платье как-то враз перестает меня интересовать. Но все равно для виду поднимаюсь и заглядываю в шкаф. Висит, как миленькое, еще и накрытое специальным чехлом от моли. Все же Грета — или кто бы-то ни был — довольно хозяйственная. Да только все равно мне не нравится, когда в комнату заходят без спросу. Это вам не проходной двор!

Да, пир. Желудок об этом ненавязчиво напоминает. Хотя нет… уже навязчиво. Наскоро заплетаю косу — все равно заколки нет — чтобы волосами пыльные стены не прометать, и спускаюсь на кухню, которая здесь служит и столовой.

Меня сразу накрывает теплыми ароматами разных блюд. Слюна уже почти капает на пол. Вот это я проголодалась! И немудрено: все утро пролазить по деревне, потом венчание, а сейчас, должно быть, уже ужин, судя по сумеркам, окрасившим окна в светло-фиолетовый.

А на столе…

Прямо передо мной дымится глубокий керамический горшок. Я безошибочно узнаю запах — куриный бульон с домашней лапшой. Это же… это нереальная вкуснотень, я бы такое ела каждый день и ничего больше не попросила бы…

Вокруг стола снует Дара в милом чепчике и неизменном коротеньком фартушке — в котором она и была на свадьбе: одной ногой на торжестве, другой на кухне.

А вон горшок покрупнее. Там картошка, вижу кусочки мяса и что-то маленькое черненькое. Принюхиваюсь… аромат чернослива. Я ела такое раньше. Когда-то давно… еще до лечебницы. В той жизни, которую я не помню.

Сглатываю слюну и перевожу взгляд на длинную деревянную доску. На ней румянятся пирожки. Несколько из них разломанных. С творогом, капустой и… кажется, корица с яблоками.

Чуть поодаль, в стороне, будто стесняясь своего простого вида, стоит низкая глиняная форма с румяной запеканкой. Сметанник. У него такая шикарная корочка, что я слышу ее хруст, даже когда просто смотрю.

Ну все. Убили наповал. Кто-то как будто считал мои предпочтения, тщательно записал и потом все приготовил. Хорошо и с любовью.

Вряд ли Дара ко мне питает теплые чувства. Она и сейчас посматривает на меня косо и как-то с опаской. Может, потому что отныне я — герцогиня, и она ждет, что я раскритикую ее блюда, скажу все убрать и готовить другое?