На смертный бой (СИ) - Алмазный Петр - Страница 33

Я сидел на чурбаке у брезентовой палатки КП, пил из жестяной кружки крепкий, как отрава, чай, стараясь прогнать оцепенение. Радист, паренек с перевязанной головой, возился с приемником, пытаясь поймать Москву. Помехи, шипение, обрывки каких-то слов.

— Давай, давай, лови, — пробормотал я, не столько ему, сколько себе.

И вдруг сквозь треск и вой вырвался знакомый, размеренный, непоколебимо спокойный голос Левитана. Он звучал так же уверенно, как если бы читал прогноз погоды, а не передавал важное правительственное сообщение, но сегодня в нем прорывалась ликующая нота.

«От Советского Информбюро. В течение пятого июля наши войска на Шепетовском направлении, преодолевая сопротивление противника, продолжали вести бои по ликвидации окруженной группировки немецко-фашистских войск в районе Дубно…»

Я замер, сжимая кружку так, что пальцы побелели. Не «отходили на новые рубежи». Не «с боями оставили», а «продолжали вести бои по ликвидации окруженной группировки». Эти слова, произнесенные вслух на всю страну, значили больше, чем любая победная реляция.

«…К исходу дня 5 июля окруженные части 11-й танковой и 57-й пехотной дивизий противника были полностью разгромлены…»

«Полностью разгромлены» — четко и просто, нечего добавить.

«…Уничтожено до 140 танков и бронемашин, свыше 200 орудий и минометов. Противник оставил на поле боя тысячи убитых солдат и офицеров. Взято в плен свыше пяти тысяч немецких солдат, захвачены многочисленные трофеи…»

За каждой такой цифрой я видел лица своих командиров, докладывавших охрипшими от команд голосами: «Взорвали дот», «Отразили атаку», «Танк горит». И лица бойцов, которые больше не встанут.

И в этом сухом перечислении нельзя было разобрать горечь первых поражений, которую теперь оттеняла эта жесткая, выстраданная правда победы. Нашей первой крупной победы в этой войне.

«…Успешные действия наших войск на этом участке фронта явились результатом умелого руководства, стойкости и массового героизма личного состава…»

«Умелое руководство». Моего имени не прозвучало. И правильно. Это была победа не одного человека. Это была победа каждого из нас, от сапера, минировавшего дорогу, до связиста, под огнем восстанавливавшего провод. От танкиста, шедшего на таран, до пехотинца, бросавшегося с гранатой под гусеницы. И все-таки где-то в Кремле, слушая это сообщение, Сталин, Тимошенко, Берия, кивали, зная, чье это «умелое руководство». И этого было достаточно.

Радист выключил приемник. В лесной темноте воцарилась тишина, теперь уже не тревожная, а усталая, тяжелая. Я допил чай, чувствуя, как его жар медленно растекается по изможденному телу.

Никакой эйфории мы в штабе не испытывали. Никто не вопил о том, что мы их победили. До полной победы было ох как далеко. Мы только доказали им, там, в Берлине, что их блицкриг можно остановить.

Доказали своим, в Москве, что армия не развалилась, что она может биться и побеждать. И доказали самим себе, здесь, на этой политой потом и кровью земле, что цена, которую мы платим, не напрасна. Что мы можем не только умирать, но и убивать.

Я поднялся, разминая затекшую спину. Впереди была ночь. А за ней начнется новый день войны. Немец, получив такой щелчок по носу, не успокоится. Он будет бросать сюда свежие силы, пытаясь взять реванш.

Надо было готовить оборону, подтягивать резервы, эвакуировать раненых, хоронить убитых. Работы море. Когда я вошел в палатку, где при свете коптилки склонялись над картами Рябышев и его штабисты, то увидел в их глазах твердую решимость выстоять.

— Ну что, товарищи, — сказал я, подходя к столу. — Отметили нашу работу в информационном бюллетене. Теперь нам нельзя ударить в грязь лицом. Работаем. Немец еще покажет свой характер.

И подтверждение мои словам было получено очень быстро.

Фон Клейст был в бешенстве. 1-я танковая группа, его гордость, попала в передрягу, в которой вообще не должна была оказаться. Да не вся, только 11-я дивизия, угодила в капкан вместе с 57-й пехотной, но ведь это же были лучшие из лучших, элита вермахта.

Русские перемололи ее в пыль. У генерала-полковника дрожали руки, когда он рассматривал снимки, сделанные самолетом-разведчиком. Вторым по счету. Потому что первый умудрились сбить новые высотные истребители Советов.

На отличных глянцевых фотографиях были отчетливы видны черные остовы сгоревшей техники, колонны пленных. Фон Клейст не знал, как будет докладывать об этом Гитлеру. Да фюрер его в порошок сотрет. Оставался только один выход.

Он велел адъютанту вызвать к нему генерала-лейтенанта Альфреда Риттера фон Хубицки, командира 9-й танковой дивизии. Этот австриец отличался обстоятельностью и исполнительностью. В отличие от других командиров, он не был узколобым фанатиком.

Фон Хубицки прибыл в штаб незамедлительно. Вытянулся во весь рост, пожирая начальство глазами. Генерал-полковник невольно улыбнулся. Австриец, родившийся на территории, которая год назад отошла к СССР, несколько переигрывал, изображая преданность.

— Вы, разумеется, знаете, дорогой Альфред, о том, какая беда постигла Крювеля? — начал фон Клейст.

— Так точно, господин генерал-полковник.

Командир 1-й танковой группы отмахнулся, дескать, без чинов, и продолжал:

— Он потерял свою дивизию, а значит — и мое доверие. Надеюсь, вы его оправдаете.

— Я выполню любой ваш приказ, Эвальд, — ответил фон Хубицки.

— Превосходно, — кивнул фон Клейст. — Я не могу оставить безнаказанными действия этого Ватутина. Гибель славных солдат фюрера должна быть отомщена. Посему приказываю. Мобильной моторизованной группой прорваться в глубокий тыл русских, уничтожив их базы снабжения и, желательно, верхушку, включая самого Ватутина.

Генерал-лейтенант побледнел, но быстро взял себя в руки.

— Позволю себе заметить, Эвальд, что ходят слухи о том, что не Ватутин командует войсками Юго-Западного фронта русских, а пресловутый генерал Жуков.

— Тем более, Альфред, — хмыкнул фон Клейст. — Надеюсь, ты лично возглавишь группу, назовем ее кодовым «Vergeltung».

— «Возмездие», — невольно повторил генерал-лейтенант, и тут же спохватился: — Почту за честь, господин генерал-полковник.

— Действуйте! Даю вам три дня на подготовку, а на выполнение, — командующий 1-й танковой группой помолчал. — Сколько потребуется.

Фон Хубицки откозырял и покинул кабинет командующего. Он понимал, что фон Клейст спасает свою шкуру и потому положил на алтарь своей карьеры не только придуманную им группу, но и его, генерала-лейтенанта фон Хубицки честь, а возможно и жизнь.

Передовой КП 8-го мехкорпуса, лесной массив у Милятина-Бурины. Июль 1941 года

Чувствуя, что назревают события, я не стал снова возвращаться на свой подземный командный пункт. Хватить сидеть в комфортабельной норе, попивать чаек с карамельками. На передовой лучше всего чувствуется пульс войны.

Понятно, что это было не по правилам, но разве мне впервой их нарушать? Ватутин, только что вернувшийся из Москвы, прекрасно справится в штабе и без меня. Он талантливый полководец и пора ему действовать более самостоятельно.

А я, официально, все равно тяжело болен. Отлеживаюсь якобы где-то в тыловом санатории и почти не влияю на происходящее. А с точки зрения Скорцени, так и вовсе работаю на немцев. Пусть фрицы и дальше так думают.

Грибник остался при мне. Не для того, чтобы охранять, а чтобы вести оперативную работу в непосредственной близости от линии фронта. Тем более, что получив чувствительный пинок в пах, фашисты теперь активизируют разведывательно-диверсионную деятельность.

Причем, не только в нашем глубоком тылу, но и здесь, на передовой. Надо было как можно скорее передать пленных в распоряжение тыловых частей НКВД. Нашим особистам некогда с ними возиться, а вот к тем, кто отказался в свое время от эвакуации и отирается поблизости, стоило присмотреться.