Терновый венец для риага (СИ) - Арниева Юлия - Страница 20

— Киара, — произнёс он негромко, и моё имя в его устах прозвучало иначе, чем обычно, как осторожное и бережное прикосновение.

— Коннол, — отозвалась я. — Твои покои по коридору налево. Третья дверь. Ты, кажется, запомнил.

Он помедлил. Я видела, как он взвешивает слова, как выбирает между тем, что хочет сказать, и тем, что следует. И выбрал верно, потому что вместо того, чтобы шагнуть ближе, вместо того, чтобы заговорить о правах мужа или о том, чего ждут от них обоих люди внизу, он просто чуть наклонил голову и произнёс:

— Спи спокойно. Если что-нибудь понадобится...

— Не понадобится, — перебила я, мягко, но с тем оттенком окончательности, который не допускал толкований.

Он выдержал мой взгляд, и в глубине его глаз не мелькнуло ни обиды, ни уязвлённого самолюбия, только понимание и терпение.

— Спокойной ночи, Киара, — сказал он тихо, и повернул налево.

Я смотрела ему вслед, пока его широкая спина не растворилась в полумраке коридора и не хлопнула дверь. Потом выдохнула, резко, сквозь стиснутые зубы, и шагнула в свои покои, захлопнув дверь за собой и задвинув засов одним быстрым движением.

Холод выгнал меня из постели на рассвете. Камин давно прогорел, и от бойницы тянуло так, что кожа мгновенно покрылась мурашками. Натянув платье и плащ, сунув ноги в задубевшие за ночь сапоги и ополоснув лицо водой из бадейки, от которой мгновенно заломило зубы, я пригладила ладонью непослушные вихры и выбралась в коридор, на ходу застёгивая пряжку пояса, к которому, по привычке ставшей уже второй натурой, был приторочен нож в кожаных ножнах.

Сбежав вниз и толкнув тяжёлую створку, я на мгновение зажмурилась от белизны. Снег выпал ночью щедро, укутав двор пухлым нетронутым покровом, сквозь который кое-где проступали тёмные проплешины навоза и вчерашней грязи.

Я на несколько секунд задержалась на пороге, привыкая к резкому свету и жадно вдыхая чистую стужу, какой не бывает в затхлых коридорах башни. Двор, ещё вчера казавшийся безнадёжно разоренным, под этим белым саваном выглядел почти обновленным, присмиревшим. Тишину нарушал лишь мерный, глухой стук дерева о дерево и чьи-то негромкие голоса со стороны хозяйственных построек. Повернув голову на звук, я увидела тех, кто нарушил это утреннее спокойствие.

Коннол стоял у восточной стены без плаща, в одной кожаной куртке поверх рубахи, закатав рукава по локоть и обнажив жилистые загорелые предплечья, и ощупывал просевший угол кладки, водя пальцами по трещине с сосредоточенностью человека, привыкшего оценивать укрепления на ощупь, а не на глаз. Рядом с ним Эдин, насупившись и скрестив обожжённые руки на груди, выслушивал чужака и время от времени нехотя кивал, поджимая губы. Чуть поодаль пятеро наёмников, раздетые до рубах вопреки морозу, волокли свежесрубленное бревно, оставляя в снегу глубокую рыхлую борозду.

Мои люди взирали на всё это от конюшни, сбившись в угрюмую настороженную кучку. Финтан торчал впереди всех, скрестив руки точь-в-точь как Эдин, и физиономия его являла собой такое нагромождение ревности, неохотного уважения и досады на самого себя, что я удивилась, как она не треснула по швам.

Я привыкла быть первой, привыкла, что двор просыпается от моего голоса и что работа начинается по моему слову, а тут кто-то опередил меня и стоял у стены моей башни с закатанными рукавами, толкуя с моим печником. Я одёрнула плащ и зашагала через двор, стараясь держать ту размеренную, неторопливую поступь, которую отрабатывала каждое утро, вживаясь в шкуру риага, хотя внутри всё подобралось и зудело от желания подойти быстрее и выяснить, какого чёрта здесь происходит без моего ведома.

Коннол обернулся первым, заслышав хруст снега под моими сапогами, и на лице его расплылась та самая улыбка, от которой хотелось одновременно врезать ему и отвести глаза.

— Доброе утро. Я не стал тебя будить, ты вчера засыпала на ходу, хоть и делала вид, что нет.

— Я не делала вид, — соврала я, останавливаясь рядом. — Что тут?

— Эдин показывает мне, насколько всё скверно, — голос его посерьёзнел, и он ткнул пальцем в трещину, змеившуюся по кладке от угла до самого фундамента. — Угол просел на два пальца, внутри кладки пошла трещина, и если сейчас не подпереть, до весны стена сложится.

— Он дело говорит, госпожа, — буркнул Эдин. — Я и сам собирался нынче доложить. Нужны балки, длинные, и камень для подпорки, работы дня на три, ежели людей хватит.

— Людей хватит, — отрезала я, покосившись на наёмников, которые уже приволокли бревно и теперь отдыхали. — Коннол, твои могут работать с нашими?

— Затем и поднял их затемно.

Я кивнула и обернулась к Финтану, который продолжал стоять у конюшни с таким выражением лица, будто проглотил что-то кислое и никак не мог ни выплюнуть:

— Финтан! Бери наших, всех, кто на ногах! Эдин командует, его слово — закон!

Тот дёрнулся, подобрался, коротко кивнув, и заспешил к своим, а через минуту двор загудел, зашевелился, и две группы людей, ещё вчера смотревшие друг на друга волками, потянулись к восточной стене: пока порознь, пока двумя отдельными ручейками, однако к одному месту и к одной работе, и в этом одном направлении, в которое сливались два потока, было что-то обнадёживающее, хрупкое, как первый лёд на луже, по которому страшно ступить, но который уже держит.

— Пойдём, — бросила я Коннолу, заворачиваясь плотнее в плащ. — Раз уж встал раньше меня, посмотрим на остальное вместе.

Он чуть приподнял бровь, уловив в моих словах то признание, которого я не хотела, но не сумела проглотить, промолчал, однако, и зашагал рядом, подстраиваясь под мой шаг.

Мы обходили башню, как два лекаря обходят тяжелобольного — ощупывая, простукивая, заглядывая в каждую щель, — и довольно быстро я обнаружила вещь, которая одновременно раздражала и обнадёживала: мы глядели на одно и то же, а видели совершенно разное, будто смотрели на мир сквозь стёкла разного цвета.

У конюшенных ворот я остановилась, потрогав проржавевшую петлю, которая держалась, казалось, на одном упрямстве и на честном слове, и пробормотала, ковыряя ногтем рыжую осыпающуюся ржавчину:

— Кузнецу нужно железо: на петли, ножи, котлы, крючья для коптильни, на инструмент к весне...

— Ворота, — перебил Коннол, и голос его стал жёстче, собраннее. — Сгнили изнутри, тараном вышибут за три удара. Нужны новые, из мореного дуба, обитые железом.

— Нам нечем обивать ворота, и если я потрачу последнее железо на укрепления, весной нечем будет пахать.

— А если ворота не укрепить, до весны можно не дожить, — парировал он, развернувшись ко мне всем корпусом, и в серых глазах его блеснула холодная, отточенная логика военного человека, для которого стены и ворота всегда будут важнее плугов, потому что мёртвым пахать незачем.

Мы стояли друг напротив друга посреди заснеженного двора, и между нами висело противоречие, которое, я подозревала, будет преследовать нас всю совместную жизнь: она думает о хлебе, он думает о мече, и оба правы, и ни один не может уступить, потому что от их правоты зависят живые люди.

— Половину железа на ворота, половину на хозяйство, — выговорила я наконец, сцепив руки за спиной. — Кузнец начнёт с петель и засовов, потом перейдёт к ножам.

Коннол помолчал, разглядывая меня тем прищуром, который я уже начинала узнавать и к которому ещё не решила, как относиться, — наклон головы, пауза, еле заметное движение губ, будто он пробует мои слова на вкус, прежде чем проглотить.

— Разумно.

— Ты удивлён? — вырвалось у меня прежде, чем я успела прикусить язык.

— Уже нет, — ответил он с той самой проклятой полуулыбкой.

Мы двинулись дальше, мимо кузницы, где уже грохотал молот, высекая из-под ударов снопы рыжих искр, мимо колодца, вокруг которого женщины, кряхтя и переругиваясь вполголоса, разбивали палками ледяную корку в вёдрах, мимо коптильни с её терпким, въедливым духом. Коннол расспрашивал, осведомляясь то о запасах зерна, то о сене для лошадей, то о том, откуда возят дрова, и выслушивал мои ответы, не перебивая, только лицо его мрачнело с каждой новой цифрой, тяжелея, как осеннее небо перед затяжным ненастьем.