Огонь с небес (СИ) - Смирнов Роман - Страница 5

— Товарищ майор!

Он обернулся.

— Что?

— Наблюдатели докладывают: немцы на том берегу. Много. Подтягивают понтонное имущество.

Демьянов кивнул. Ожидаемо. Немцы копили силы, подтягивали резервы, готовили переправу. Теперь начнётся.

— Сколько их?

— Точно сказать трудно, дымка. Но по звукам много техники. Грузовики, может, танки.

— Танки не переправить без моста.

— Понтоны, товарищ майор. Понтонный мост держит тридцать тонн.

— Неприятно, не хотелось бы допускать возведения достаточно прочной переправы. Где Васильев?

— У орудия. Ждёт.

Демьянов пошёл к позиции Васильева. Окоп на небольшой возвышенности, с хорошим обзором на реку. Отсюда видно триста метров в обе стороны когда нет тумана. Сейчас дымка редела, и видно было метров сто пятьдесят. Васильев сидел на дне окопа, прислонившись спиной к земляной стенке. Гранатомёт лежал рядом — труба, обмотанная тряпкой, чтобы не блестела. Одиннадцать гранат всё, что осталось.

— Как настроение, Васильев?

Парень поднял голову. Лицо осунувшееся, под глазами тени.

— Нормальное, товарищ майор. Жду.

— Чего ждёшь?

— Танков. Чего же ещё.

Демьянов усмехнулся. Чего же ещё. Простой ответ. Правильный.

— Помнишь, что я говорил? Пятьдесят метров. Не дальше.

— Помню. Пятьдесят метров, в борт, за башню. Там тоньше.

— Молодец. После выстрела сразу уходи. Не жди, не смотри. Стрельнул — и в укрытие. Понял?

— Понял, товарищ майор.

Демьянов положил руку ему на плечо. Секунду подержал. Потом убрал и пошёл дальше. Конечно же Васильев и так уже выучил порядок действия, но порядок… тот самый порядок требовал проинструктировать его ещё раз.

Сорокин сидел в другом окопе, метрах в ста. Карабин СКС с оптикой — редкость, штучная вещь. Сорокин берёг его, как ребёнка. Чистил каждый вечер, смазывал, проверял прицел. У него на счету было больше всех — сорок три подтверждённых. Офицеры, пулемётчики, наблюдатели. Те, кто высовывался. Те, кто думал, что далеко значит, безопасно.

— Сорокин. Готов?

— Всегда готов, товарищ майор. Как дымка разойдётся начну.

— Приоритеты помнишь?

— Офицеры. Потом расчёты орудий. Потом сапёры на понтонах. Остальные по возможности.

— Правильно. Работай.

Демьянов обошёл все позиции. Двести восемьдесят три человека, растянутые на километр берега. Мало. Катастрофически мало. Но других не было.

Вернулся на свой КП — блиндаж в тридцати метрах от берега, накрытый брёвнами и землёй. Внутри стол, карта, телефон, две керосиновые лампы. И Петренко связист с вечно бегающими глазами.

— Связь с полком есть?

— Есть, товарищ майор. Проверял пять минут назад.

— Хорошо. Как начнётся докладывай каждые пятнадцать минут.

— Понял.

Демьянов сел за стол, посмотрел на карту. Река, берег, позиции. Красные точки его люди. Синие предполагаемые позиции немцев. Синего было больше, намного больше.

Он достал из кармана фотографию. Маша. Жена. Снимок довоенный, ещё мирный — она улыбается, волосы распущены, платье в горошек. Красивая. Он не видел её четыре месяца. Писал письма, когда была возможность. Получил два ответа ещё до войны. Потом ничего. Жива ли? Он не знал. Она была в Минске, когда всё началось. Должна была эвакуироваться. Должна была. Но «должна была» на войне ничего не значит.

Он убрал фотографию. Не время. Потом, если выживет, будет думать о Маше. Дымка рассеялась окончательно к семи утра. И тогда он увидел, что ждало их на том берегу.

Демьянов смотрел в бинокль и считал. Грузовики двадцать, тридцать, больше. Лодки резиновые, штурмовые, сложенные штабелями. Понтоны — секции, готовые к сборке. И люди, серые фигуры, копошащиеся на берегу, как муравьи на муравейнике. Сотни. Может, тысячи.

— Началось, — сказал он негромко.

Первый снаряд упал в семь пятнадцать. Не близко метрах в ста от окопов, в поле за спиной. Столб земли, грохот, эхо, раскатившееся над рекой. Потом второй, третий, четвёртый. Артподготовка. Классика.

Демьянов лежал на дне блиндажа, прижавшись к земле. Земля тряслась, брёвна над головой скрипели и стонали. Пыль сыпалась сверху, забивала глаза, нос, рот. Он дышал через тряпку, прижатую к лицу, и считал взрывы. Один, два, три… десять… двадцать…

Артподготовка длилась сорок минут. Сорок минут ада, сорок минут грохота, от которого закладывало уши и переставало соображать. Потом тишина. Оглушительная, звенящая.

— Петренко! Связь!

— Есть связь, товарищ майор!

— Доложи в полк: артподготовка закончилась. Ждём атаку.

Он выбрался из блиндажа. Огляделся. Окопы целы, большей частью. Артиллерия била по площадям, не прицельно. Повезло.

— Потери! — крикнул он.

Ответы пришли с разных сторон:

— Первая рота — трое раненых!

— Вторая — один убитый, четверо раненых!

— Третья — без потерь!

Восемь человек. Терпимо. Бывало хуже.

Он поднял бинокль. На том берегу — движение. Лодки спускали на воду. Много лодок, десятки. В каждой — по пять-шесть человек. Автоматчики, судя по коротким стволам.

— Всем — готовность! Огонь по моей команде!

Лодки отчалили. Шли быстро, вёсла мелькали как крылья насекомых. Течение сносило их вниз, но они упрямо гребли, приближаясь к восточному берегу.

Двести метров. Сто пятьдесят. Сто.

— Огонь!

Пулемёты ударили первыми. «Максимы» — два, на флангах, — и ручные, ДП, рассредоточенные по окопам. Трассеры потянулись к лодкам, красные нити на сером фоне воды.

Первая лодка перевернулась. Демьянов видел, как люди посыпались в воду, как руки замелькали над поверхностью, как течение подхватило их и понесло вниз. Вторая лодка — тоже. Третья продолжала грести, но половина гребцов уже лежала на дне, и лодка кружилась на месте, беспомощная.

Карабины вступили. Восемь СКС, — Демьянов слышал их характерный звук, резкий, чёткий, непохожий на мосинку. Один карабин делал то, что раньше делали три винтовки. Скорострельность, точность, убойность на триста метров — всё это сейчас работало против немцев, барахтавшихся в воде.

Сорокин работал. Демьянов не видел его, но слышал — одиночные выстрелы, размеренные, как удары метронома. Каждый выстрел — труп. Первая волна захлебнулась. Буквально захлебнулась в воде, в крови, в свинце. Лодки, дошедшие до берега, — три из двадцати — выбросили на песок людей, но людей было мало, и пулемёты скосили их раньше, чем они успели подняться.

Демьянов перевёл дыхание. Раунд первый за нами. Но немцы не остановились. Вторая волна пошла через пятнадцать минут. Больше лодок, больше людей. И дымовые шашки. Белый дым пополз по воде, скрывая лодки, слепя наблюдателей.

— Огонь в дым! — крикнул Демьянов. — По памяти, по направлению!

Пулемёты били вслепую. Попадали — крики, стоны доносились из белой пелены. Но не все пули находили цель, и лодки всё же дошли. Немцы высадились. Человек пятьдесят, может, семьдесят. Залегли на берегу, начали окапываться.

— Гранаты! — крикнул Сидорчук. — Все гранаты!

РГД полетели вниз, к воде. Взрывы, крики, дым. Немцы откатились, залегли за бугром. Но не отступили. Ждали.

— Чего ждут? — спросил кто-то.

Демьянов знал чего. Посмотрел на запад, за реку.

— Танков.

(Здесь нет противоречий с «дизельными двигателями» когда партизаны думают про бензин, им по большему счёту плевать на чём ездят немецкие танки. Да и Кузьмич с Петровичем не инженеры танкостроители.)

Ночь была дождливой.Мелкий, тёплый, июльский дождь — не ливень, а так, морось, которая не мочит насквозь, но и не даёт обсохнуть. Иван Кузьмич шёл по лесу, чувствуя, как капли стекают по лицу, по шее, забираются за ворот. Неприятно, но терпимо. Дождь друг партизана. Заглушает звуки, смывает следы, прячет от глаз.

До станции — три километра. До моста, где ждали остальные, пять. План простой: поджечь склад, уйти к мосту, встретиться с группой, помочь, если нужно. Если не нужно, то прикрывать отход. Если всё пойдёт не так, то не умереть. Но об этом Иван Кузьмич старался не думать.