Огонь с небес (СИ) - Смирнов Роман - Страница 3

— Отходим. Все отходим. Сергеева на буксир.

Они уходили медленно, отстреливаясь. Немцы не преследовали — улица была завалена их танками, горящими, дымящими, мёртвыми. Колобанов считал: тринадцать на его и Сергеева. Усович доложил ещё один, «тройка», на фланге. Четырнадцать. Четырнадцать немецких танков — четырьмя КВ, один из которых теперь догорал на мостовой.

Пехота Егорова отходила следом перекатами, прикрывая друг друга. Колобанов видел их в перископ — серые фигуры, перебегающие от укрытия к укрытию. Меньше, чем было. Намного меньше.

Они вышли к перекрёстку, где утром начинали. Сергеев на буксире, его КВ тащил Усович. Гусеница болталась, скребла по асфальту. Колобанов остановился, вылез из люка, огляделся.

Минск горел. Не весь западные кварталы, промзона, привокзальная площадь. Дым поднимался столбами, сливался в одно серое облако, закрывавшее небо. Город умирал, и он видел эту смерть, и ничего не мог сделать.

Егоров подошёл без папиросы, без шуток. Лицо в копоти, рукав гимнастёрки порван, на щеке кровь, не его, чужая.

— Сколько осталось? — спросил Колобанов.

— Шестьдесят три. Из ста двадцати.

Шестьдесят три. Значит, пятьдесят семь убиты или ранены. За полтора часа. Колобанов кивнул. Что тут скажешь?

— Раненых в тыл. Остальные со мной. Мы ещё не закончили.

Они держались до вечера. Немцы перегруппировались, подтянули подкрепления, пошли снова уже осторожнее, уже зная, что их ждёт. Колобанов менял позиции, бил из засад, отходил, снова бил. Три КВ против… он уже не считал, сколько танков у немцев. Много. Достаточно, чтобы задавить числом. Но они не давили боялись. После утреннего разгрома боялись.

К шести вечера пришёл приказ: отход. Общий. Минск оставлен. Армия уходит к Борисову, к Березине. Колобанов прочитал приказ, сложил бумажку, убрал в карман.

— Никифоров. Заводи. Уходим.

— Куда, товарищ капитан?

— На восток. Куда же ещё.

Они шли через ночной Минск — три КВ, один на буксире. Улицы пустые, тёмные; только пожары освещали путь, багровые отсветы на стенах домов. Иногда попадались люди — солдаты, беженцы, раненые. Шли на восток, все на восток. Великий исход.

На выезде из города, уже на рассвете, они наткнулись на немцев. «Четвёрка» — одна, отбившаяся от своих, потерявшаяся в переулках. Выскочила из-за угла, прямо перед КВ Колобанова. Командир высунулся из люка, увидел и лицо его изменилось. Колобанов видел это лицо в перископ: молодое, испуганное, с открытым ртом.

— Усов.

— Вижу.

Выстрел. Попадание. «Четвёрка» вспыхнула, как спичка. Командир исчез в люке, но люк уже не открылся башня горела, внутри что-то взрывалось, и Колобанов отвернулся, потому что смотреть на это было незачем.

Они вышли из города на рассвете. Колобанов остановил танк, вылез на броню. Достал гвоздь обычный, ржавый, подобранный где-то в руинах. Начал царапать на башне. Одна звёздочка, вторая, третья… Двенадцать. Двенадцать его личных, без утреннего.

Усов высунулся из люка, посмотрел.

— Красиво, товарищ капитан.

— Красиво, — согласился Колобанов. — Только Ласточкина не вернёшь.

Усов помолчал. Потом сказал:

— Не вернёшь. Но и немцам эти танки не вернуть.

Колобанов кивнул. Посмотрел на запад туда, где догорал Минск.

— Поехали, — сказал он. — Нас ещё ждут.

КВ заурчал, дёрнулся, пополз по дороге на восток. Три танка — один на буксире, — рота пехоты, шестьдесят три человека. Всё, что осталось.

Тимошенко не спал вторые сутки. Время превратилось в кашу, в которой отдельные события плавали, как куски мяса в солдатском котелке: совещание, звонок, донесение, снова звонок, снова донесение. Иногда чай, горький, остывший. Иногда папироса, последняя в пачке, потом новая пачка, потом снова последняя. Сон нет, сна не было. Сон был роскошью, которую он не мог себе позволить. Штаб переехал в Борисов ночью, в колонне из трёх машин, без огней, по дороге, забитой отступающими войсками. Грузовики, подводы, пехота всё это тянулось на восток бесконечной лентой, и Тимошенко смотрел на эту ленту из окна «эмки» и думал, что она похожа на кровь, вытекающую из раны. Страна кровоточила, и он был врачом, который не мог остановить кровотечение только замедлить.

Борисов встретил их тишиной. Странной, неестественной тишиной города, из которого ушла половина жителей. Улицы пустые, окна тёмные, только собаки бродили по дворам брошенные, одичавшие, с голодными глазами. Штаб разместился в здании райкома двухэтажном, кирпичном, с портретом Сталина в вестибюле. Портрет висел криво, и кто-то из штабных машинально поправил его, а потом посмотрел на Тимошенко и отвёл взгляд.

Карбышева вывезли первым. Приказ Сталина личный, не подлежащий обсуждению. Тимошенко помнил этот разговор, короткий, жёсткий.

— Дмитрий Михайлович, вы едете в тыл.

— Я нужен здесь.

— Вы нужны живым. Это приказ.

Карбышев смотрел на него — старик с седой бородой, с глазами, в которых было что-то такое, чего Тимошенко не мог понять. Обида? Усталость? Принятие?

— Семён Константинович. Я строил эти укрепления. Каждый дот, каждый ров, каждую огневую точку. Вы просите меня уехать, когда они горят.

— Я не прошу. Я приказываю.

Пауза. Долгая, тяжёлая.

— Хорошо. Но запомните: если меня убьют в тылу, я вам этого не прощу.

И ушёл — сутулый, медленный, с палкой, на которую опирался всё сильнее. Машина увезла его на восток, в Смоленск, и Тимошенко проводил её взглядом и подумал, что, может быть, только что спас человека, который этого не хотел.

Теперь Борисов. Березина. Новый рубеж.

Река была красивой если смотреть на неё не как на военный объект, а просто как на реку. Широкая, метров двести в этом месте, с быстрым течением, с заросшими ивами берегами. Вода тёмная, почти чёрная торфяная, болотистая. На том берегу лес, густой, непролазный. На этом — город, дороги, мосты.

Мосты взорвали вчера. Тимошенко сам наблюдал, стоял на берегу, смотрел, как сапёры укладывают заряды, как бегут по настилу, как за ними вспухает огонь и дым, и мост деревянный, старый, помнивший ещё Наполеона складывается, падает в воду, уносится течением. Потом второй, железнодорожный. Потом третий. Переправы больше нет. Немцам придётся строить свою. А это время.

— Товарищ нарком.

Он обернулся. Климовских стоял в дверях — бледный, с красными глазами, в мятом кителе. Начальник штаба выглядел так, будто его пропустили через мясорубку и собрали заново, но не до конца.

— Что?

— Колонны прошли. Последние. Мост у Студёнки свободен.

— Понтонный?

— Да.

Тимошенко кивнул. Понтонный мост у Студёнки это последняя ниточка, связывающая два берега. По нему шли отступающие части, раненые, техника. Теперь всё. Можно рвать.

— Разбирайте.

Климовских исчез. Теперь Березина — граница. По эту сторону советская армия. По ту немцы. Он вышел на берег. Утро было пасмурным, низкие облака цеплялись за верхушки деревьев. Река дышала паром — вода теплее воздуха, и над ней стелилась белёсая дымка, скрывавшая противоположный берег. Там, в тумане, были немцы. Тимошенко не видел их, но знал они там. Подтягивают понтонное имущество, сапёрные части, пехоту. Готовятся.

Сколько у него времени? День? Два? Неделя? Неделя если повезёт.

— Семён Константинович.

Он обернулся. Павлов стоял рядом — когда подошёл, Тимошенко не заметил.

— Дмитрий Григорьевич. Докладывайте.

— Армия на позициях. Восточный берег укреплён — окопы, огневые точки, артиллерия. Первая линия вдоль берега, вторая в трёх километрах. Резерв в Борисове.

— Сколько людей?

— Восемьдесят пять тысяч. Из ста двадцати, которые были под Минском.

Тимошенко кивнул. Тридцать пять тысяч убитые, раненые, пропавшие. За шестнадцать дней. Много. Но могло быть больше.

— Техника?

— Танков сорок семь. Из них КВ восемь, Т-34 двенадцать, остальные БТ и Т-26. Артиллерия шестьдесят процентов от штата. Авиация работает, но потери тяжёлые.