Роковой год (СИ) - Смирнов Роман - Страница 5

После третьей рюмки Рихтер перешёл к делу.

— У меня к вам вопрос, Алексей Павлович. Чисто профессиональный, из любопытства. Вы ведь работаете с документацией по оборонным заводам?

Лебедев напрягся.

— В определённой степени. Почему вы спрашиваете?

— Как я сказал, любопытство. Мы в посольстве следим за развитием советской промышленности — это часть нашей работы, ничего секретного. — Он улыбнулся, стараясь выглядеть безобидным. — Меня интересует оружейное производство. Тула, Ковров, эти места. Есть какие-нибудь новости оттуда?

Лебедев молчал. Его лицо стало замкнутым, осторожным.

— Почему вас это интересует?

— Торговые вопросы. Германия покупает у СССР многое — нефть, зерно, руду. Возможно, в будущем речь пойдёт и о технологиях. Мы хотим понимать, что вы производите, на каком уровне находятся ваши разработки.

Это была ложь, и они оба это знали. Но ложь была удобной, она давала Лебедеву возможность притвориться, что он не делает ничего предосудительного, просто отвечает на невинные вопросы иностранного коллеги.

— Я мало знаю о конкретных заводах, — сказал он наконец. — Это не мой отдел.

— Понимаю. Но, может быть, вы слышали что-нибудь? Слухи, разговоры в коридорах? Вы же знаете, как это работает — иногда самое интересное узнаёшь не из официальных документов.

Лебедев допил свою рюмку, налил ещё. Рихтер ждал.

— Я слышал кое-что, — сказал Лебедев, понизив голос. — Не знаю, правда ли это. Говорят, в Коврове запустили какой-то новый проект. Что-то связанное с патронами.

— С патронами?

— Новый калибр. — Он пожал плечами. — Я не специалист, не понимаю, зачем это нужно. Но люди в наркомате говорят, что проект курируется на самом верху. Очень высокий приоритет.

На самом верху. Рихтер почувствовал, как внутри что-то сжалось — то ощущение, которое появлялось, когда интуиция оказывалась права.

— Кто курирует?

Лебедев покачал головой.

— Этого я не знаю. Говорят кто-то из наркомата вооружений. Или выше. Я не спрашивал, не моё дело.

Рихтер кивнул, стараясь не выдать волнения.

— Спасибо, Алексей Павлович. Это очень интересно.

— Вы… вы не будете использовать это против меня?

— Что вы. Мы просто разговаривали. Два человека, которые случайно оказались за одним столиком в ресторане.

Он достал из кармана конверт, положил на стол между ними. Лебедев посмотрел на него, потом на Рихтера.

— Что это?

— Благодарность. За приятную беседу.

Лебедев помедлил. Потом взял конверт, убрал во внутренний карман пиджака. Его руки уже не дрожали — они были совершенно неподвижны, как у человека, который только что пересёк черту и понял, что назад дороги нет.

— Если у вас будут ещё вопросы… — начал он.

— Я дам знать.

Рихтер вернулся в посольство к полуночи. Поднялся в свой кабинет, зажёг лампу, сел за стол.

Новый калибр. Не винтовочный, не пистолетный. Что-то между.

Он был прав. Интуиция не подвела.

Теперь нужно было решить, что с этим делать. Можно было написать отчёт в Берлин — сухой, осторожный, с оговорками и вопросительными знаками. Берлин прочитал бы, кивнул, возможно, запросил бы дополнительную информацию. Или не запросил бы — там было много других забот, Россия пока не стояла в центре внимания.

А можно было попытаться узнать больше. Найти кого-то ближе к источнику — в Коврове, в Туле, в наркомате вооружений. Понять, что именно русские разрабатывают, на каком этапе находится проект, когда ждать результатов.

Рихтер думал о немецкой армии о вермахте, который за полтора года войны не потерпел ни одного серьёзного поражения. О танковых колоннах, которые прошли через Польшу, Францию, Норвегию. О люфтваффе, которое господствовало в небе над Европой. О планах, которые, как он подозревал, уже составлялись где-то в кабинетах Генерального штаба планах, направленных на восток.

Если война с Россией начнётся — а в том, что она начнётся, Рихтер почти не сомневался, — вермахт столкнётся с противником, который на первый взгляд казался слабым и неорганизованным. Финляндия это подтвердила. Все данные это подтверждали.

Новые танки. Новые радиостанции. Учения с упором на скорость реагирования. И теперь новое оружие, новый калибр, проект, который курируется «на самом верху».

Рихтер не знал, что всё это означает. Возможно, ничего. Возможно, русские просто делали то, что делали всегда — много шума, много планов, мало результатов. Но у него было ощущение — то самое, неоформленное, тянущее, — что на этот раз всё иначе.

Он взял чистый лист бумаги и начал писать отчёт. Осторожно, взвешенно, без громких выводов. Факты, наблюдения, предположения. Пусть Берлин сам решает, что с этим делать.

Прошла неделя, и Лебедев не появился. Рихтер оставил ему записку через обычный канал — через старика, который торговал папиросами у входа в Сандуновские бани и за пятьдесят рублей передавал что угодно кому угодно, не задавая вопросов. Старик был надёжен; за полтора года работы с ним не случилось ни одной осечки. Записка была простой: время, место, условный знак. Лебедев должен был прийти в четверг, в кофейню на Петровке, сесть у окна с газетой в руках.

Четверг прошёл. Лебедев не пришёл.

Рихтер не удивился — люди иногда пропускали встречи по самым разным причинам, от болезни до семейных обстоятельств. Он назначил вторую встречу через три дня, в другом месте, с другим условным знаком. Ресторан «Арагви» на Тверской, столик в углу, красный шарф на спинке стула.

Воскресенье. «Арагви». Красного шарфа не было. Вот тогда Рихтер начал беспокоиться. Он вернулся в посольство и провёл остаток вечера у себя в кабинете, перебирая варианты. Лебедев мог заболеть серьёзно — грипп, воспаление лёгких, что угодно; московская зима не щадила никого. Мог уехать в командировку — внезапно, без предупреждения, как это часто случалось с советскими служащими. Мог испугаться после их последней встречи и решить залечь на дно. Или его могли взять.

Если Лебедева взяли, это означало одно из двух. Либо его вели давно, ещё до их первой встречи, и тогда Рихтер попал в поле зрения НКВД автоматически. Либо кто-то донёс — официант в ресторане, сосед по столику, случайный прохожий. В Москве доносили все и на всех; это было частью воздуха, которым здесь дышали.

Впрочем, был и третий вариант: совпадение. Лебедева могли арестовать по совершенно другому поводу — за анекдот, за неосторожное слово, за то, что его тёща когда-то знала кого-то, кого теперь объявили врагом народа. Советская система работала хаотично, и в этом хаосе человек мог исчезнуть по причинам, не имевшим никакого отношения к иностранной разведке. Нужно было проверить.

Проверка заняла три дня. У него был ещё один контакт в наркомате — не агент, даже не «перспективный контакт», просто знакомый, с которым они иногда пересекались на приёмах. Человек безобидный, любивший поговорить и не умевший хранить секреты. Рихтер пригласил его на обед под благовидным предлогом, угостил вином, и к десерту разговор естественным образом свернул на общих знакомых.

— Кстати, — сказал Рихтер как бы между прочим, — я давно не видел Алексея Павловича Лебедева. Вы не знаете, что с ним?

Собеседник — его звали Горелов — замялся. Поставил бокал на стол, промокнул губы салфеткой.

— Лебедев? — переспросил он так, будто не сразу вспомнил, о ком речь. — Ах, Лебедев. Да, я слышал.

— Что слышали?

— Его перевели. Куда-то на восток, кажется. В Новосибирск или Омск, точно не помню. — Горелов говорил ровно, но глаза его бегали. — Это было… довольно внезапно.

— Внезапно?

— Ну, вы понимаете. Иногда так бывает. Сегодня человек здесь, завтра — там. Служба есть служба.

Рихтер кивнул, не настаивая. Он понял всё, что нужно было понять.

«Перевели на восток» — это был эвфемизм. В советском языке, который Рихтер за три года изучил довольно хорошо, такие фразы означали одно: человек исчез, и о нём лучше не спрашивать. Может, он действительно в Новосибирске — в лагере под Новосибирском. Может, его уже нет в живых. Может, он сидит в подвале на Лубянке и рассказывает следователям обо всех, с кем встречался за последний год. В том числе о немецком дипломате, который угощал его водкой в ресторане «Прага».