Роковой год (СИ) - Смирнов Роман - Страница 3

Симонов молчал. Понимал: это шанс. Тот, которого ждал после АВС. Начать заново, сделать правильно.

— Согласен.

Сталин что-то записал.

— Вернётесь в Ковров. Через две недели приедет человек от Ванникова с техзаданием. До этого думайте. Но никому ни слова.

— Понял.

— Идите.

Уже у двери:

— Товарищ Симонов.

Обернулся.

— Вы сказали — АВС была сложной. Новое оружие должно быть простым. Чтобы любой крестьянин собрал и разобрал. Помните это.

Снег шёл третий день, и Рихтер начинал подозревать, что он не прекратится никогда. Это была, конечно, глупость — снег в Москве всегда прекращался, уступая место чему-нибудь худшему: слякоти, морозу, ветру с реки, от которого не спасало никакое пальто. Но сейчас, стоя у окна своего кабинета на третьем этаже посольства, он смотрел на Леонтьевский переулок и думал, что этот город словно нарочно старается соответствовать всем представлениям о себе. Бесконечная зима. Бесконечные очереди. Бесконечное ощущение, что ты находишься очень далеко от цивилизации, хотя формально всего три часа лёту до Берлина. Три часа. Если погода позволит и если русские дадут коридор.

Он отошёл от окна и вернулся к столу. На столе лежала папка с материалами, которые следовало отправить дипломатической почтой завтра утром. Ничего срочного, ничего сенсационного — обычная рутина, которая составляла девяносто процентов его работы. Статистика промышленного производства, вырезки из газет с пометками, пересказ разговора с одним из сотрудников наркомата внешней торговли, который любил хорошее вино и не умел держать язык за зубами после третьего бокала.

Рихтер сел, открыл папку, пролистал. Всё то же самое, что и месяц назад, и полгода назад. Производство растёт, планы перевыполняются, товарищ Сталин указывает путь. Пропаганда, которую невозможно было читать без усмешки, и за ней — реальность, которую приходилось собирать по крупицам, как археолог собирает черепки. Проблема состояла в том, что черепки в последнее время складывались во что-то странное.

Он достал из ящика стола блокнот — не тот, официальный, а свой, личный, который держал при себе и сжёг бы при первых признаках неприятностей. Пролистал записи за последние три месяца. Не факты, скорее ощущения, зарубки на память, вещи, которые не годились для отчётов в Берлин, потому что звучали слишком неопределённо.

Октябрь. Завод номер 183, Харьков. По данным источника, производство танков выросло на сорок процентов по сравнению с прошлым годом. Это могло означать что угодно: новые мощности, новые заказы, очередную кампанию по перевыполнению плана ради плана. Но тот же источник упоминал, что изменилась номенклатура — какая-то новая модель, которую он видел только издали и не смог описать толком. Тяжёлый, сказал он. Низкий. С наклонной бронёй.

Ноябрь. Разговор с военным атташе Швеции, нейтральным и потому ценным. Он вернулся с учений, куда русские пригласили иностранных наблюдателей редкий жест, почти беспрецедентный. Армия произвела на него впечатление слабой, сказал швед, прихлёбывая скверный джин в баре гостиницы «Метрополь». Командиры медлительны, связь отвратительная, техника устаревшая. Всё, как и ожидалось после Финляндии.

Но потом он добавил кое-что ещё, и это «кое-что» Рихтер записал дословно: «Хотя у некоторых частей были новые радиостанции. Компактные, переносные. Я таких раньше не видел. И несколько офицеров действовали быстрее остальных, как будто работали по другому протоколу. Может, показалось».

Может, показалось. Рихтер подчеркнул эту фразу дважды.

Декабрь. Двое его информаторов замолчали. Один, мелкий чиновник в Госплане, просто перестал появляться на условленных встречах. Другой, инженер с авиазавода, пришёл в последний раз, нервный, дёрганый, и сказал, что больше не может, что за ним следят, что он уезжает к родственникам в Саратов и просит его больше не искать. Рихтер дал ему денег, пожал руку и отпустил. Не было смысла давить напуганный человек опаснее молчащего.

Это могло быть совпадением. Два человека из дюжины, статистическая погрешность. Но Рихтер не любил совпадений, а ещё меньше он любил ощущение, которое нельзя было оформить в слова.

Постучали.

— Войдите.

В дверях появился Краузе, молодой сотрудник консульского отдела, которого Рихтер использовал для мелких поручений. Краузе официально не имел отношения к Абверу, но знал достаточно, чтобы не задавать лишних вопросов и не удивляться странным просьбам.

— Герр Рихтер, пришла телеграмма из Берлина. Срочная.

Он протянул конверт. Рихтер взял, вскрыл, прочитал. Текст был коротким и, как обычно, раздражающе неконкретным:

«Срочно требуется информация о новых разработках в области стрелкового оружия. Особый интерес — заводы в Туле и Коврове. Подтвердите получение, сообщите о возможностях.»

Стрелковое оружие. Рихтер перечитал телеграмму ещё раз, пытаясь понять, что за этим стоит. В Берлине что-то услышали? Или это просто очередной запрос из серии «проверьте всё, что можете проверить», которые приходили регулярно и редко приводили к чему-то существенному?

— Что-нибудь ещё? — спросил Краузе, всё ещё стоявший в дверях.

— Нет. Спасибо.

Краузе исчез. Рихтер откинулся на спинку стула, вертя телеграмму в пальцах.

Из коридора донеслись шаги — кто-то прошёл мимо, не останавливаясь. Хассель, наверное, первый секретарь, партийный надзиратель, которого Рихтер старался избегать. Хассель любил совать нос в чужие дела и задавать вопросы, на которые не хотелось отвечать. Впрочем, сейчас не до него.

Ковров. Небольшой город к северо-востоку от Москвы, километров триста по железной дороге. Там располагался оружейный завод — старый, ещё дореволюционный, один из нескольких, где русские производили пулемёты и винтовки. Ничего особенного, по крайней мере по имеющимся данным. Тула была интереснее крупнее, важнее, с более развитой инфраструктурой. Но почему Берлин спрашивает именно сейчас?

Он встал, подошёл к шкафу, достал папку с досье на советскую оборонную промышленность. Пролистал до нужного раздела.

Ковров. Завод номер 2. Производство: пулемёты ДП, ДТ, некоторые виды автоматического оружия. Главный конструктор Дегтярёв Василий Алексеевич, семьдесят лет, орденоносец, один из столпов советской оружейной школы. Рядом с ним работают несколько конструкторов помоложе — Симонов, Шпагин, ещё несколько фамилий, о которых Рихтер знал мало.

Симонов. Что-то было связано с этим именем, что-то, что он читал или слышал, но не мог вспомнить. Он сделал пометку в блокноте: проверить.

Вернулся к столу, достал чистый лист бумаги, начал составлять ответ на телеграмму. Стандартные формулировки: запрос получен, приступаю к проверке, ожидаемый срок — две-три недели. В реальности это означало, что ему нужно найти кого-то, кто имеет доступ к информации о ковровском заводе, убедить этого человека поделиться тем, что он знает, и сделать это так, чтобы не привлечь внимания НКВД.

Легко сказать. Труднее сделать.

Вечером он вышел из посольства и пошёл пешком в сторону центра.

Это была привычка, которую он выработал за годы работы в Москве: гулять по городу, смотреть, запоминать. Не искать что-то конкретное просто впитывать атмосферу, подмечать изменения. Город рассказывал о себе больше, чем любой информатор, если уметь слушать.

Снег прекратился, и Москва выглядела почти красиво в синеватых сумерках. Фонари горели, люди торопились по своим делам, из дверей магазинов вырывались облака пара. Обычный зимний вечер в столице страны, которая, если верить её собственной прессе, стремительно догоняла и перегоняла весь остальной мир.

Рихтер шёл по Тверской, мимо гостиницы «Националь», мимо здания Моссовета с его неизменным портретом Сталина на фасаде. Портрет был огромный метров десять в высоту, — и вождь смотрел с него куда-то вдаль, в светлое будущее, которое всегда располагалось чуть дальше горизонта.