Чёрный кабинет: Записки тайного цензора МГБ - Авзегер Леопольд - Страница 5

У каждого человека найдется какая-то мелочишка, которую ему хотелось бы скрыть от нескромных людей. Скажите, как бы вы, например, отвечали на такие щекотливые вопросики, как: "Были ли ваши родственники в оппозиции к советской власти?", "У кого из них были колебания в проведении генеральной линии партии?" Понятно, что у любого польского еврея имелись родичи, которые, мягко говоря, недолюбливали большевиков, а уж колеблющимися, пожалуй, вполне можно было считать всех, за исключением разве меня, грешного. Как же быть в такой ситуации? Доносить на близких, ставя тем самым под угрозу их жизнь, или юлить, то есть лгать по мелочам? Волей-неволей приходилось изворачиваться, кое-какие факты подтасовывать. Думаю, не я один "виноват" в этом перед советскими органами, но даже сам бывший глава КГБ, а затем генсек политбюро ЦК КПСС Юрий Владимирович Андропов, не говоря уже о его "великих" предшественниках Ягоде, Ежове, Берии, Шелепине и других. Все это делалось, несмотря на строжайшее предупреждение об ответственности за дачу ложных показаний, пардон, сведений.

Наконец, проклятые анкеты были заполнены и сданы. Тут же, в моем присутствии, инспектор отдела кадров тщательно их проверил. Видимо, их смотрело затем всякое высокое начальство. Не думаю, что мои маленькие ухищрения остались совершенно не замеченными высокими чинами. Скорее всего они, эти чины, прекрасно знали, что и "солнце не без пятен", но им приходилось мириться с невинной ложью своих неофитов, не то они остались бы без сотрудников.

Через несколько дней мне объявили, что я зачислен на работу в отдел "В" в должности цензора военной цензуры № 115, с месячным испытательным сроком. Тут же, немедленно, мне предложили подписать обязательство в том, что я обещаю никогда, нигде и никому, ни при каких условиях и обстоятельствах не разглашать то, что видел, слышал или узнал во время своей работы в органах. Я обязывался также никогда не упоминать об этой своей работе в своих дневниках, письмах, воспоминаниях и т. д.

Сколько таких "подписок о неразглашении" я давал за время своей работы в органах! Все их содержание, весь их смысл сводился, собственно, к одному-единственному обещанию: молчать! Молчать, молчать и молчать, навсегда похоронить в тайниках души то, что знаешь, а если нарушишь этот завет…

Советская пропаганда постоянно твердит о том, что важнейшая задача, которая стояла и стоит перед доблестными чекистами, — это искусно разоблачать врагов народа. Помните, сколько раз, начиная со славных времен "железного Феликса", мы слышали о карающем мече революции? Все это фразы, рассчитанные на простачков. Важнейшее искусство, которым обязаны овладеть сотрудники органов, — это искусство молчать. Молчать при любых обстоятельствах. Хранить гробовое молчание прежде всего о том, что происходит в недрах этой самой тайной изо всех тайных политических полиций мира.

Упомянутой "подпиской о неразглашении" органы заставляют своих сотрудников хранить в тайне увиденное и услышанное. Со всей жестокостью они наказывают любого, кто нарушит эту "священную клятву". Пусть даже для наказания не будет юридического основания, сама подписка — достаточное основание для любой кары, не исключая физического истребления.

Отнюдь не в порядке самооправдания заявляю: описываемая мною работа советской тайной цензуры почтовой корреспонденции никоим образом не может считаться нарушением "подписки о неразглашении". Сама эта негласная цензура есть незаконное дело, нарушением собственной конституции и международных соглашений, подписанных руководителями СССР. Мой прямой долг, моя человеческая обязанность — рассказать обо всей этой скрытой деятельности МГБ — КГБ. А наказать, осудить следует виновников нарушений — Коммунистическую партию Советского Союза и Комитет Государственной Безопасности. Никакие государственные тайны мне не известны, за незнанием таковых я и не могу их разгласить. Тем не менее, — сомнений в том быть не может, — очутись я сейчас в СССР, меня немедленно поразил бы пресловутый "карающий меч революции", и как раз за "разглашение государственной тайны". Судили бы меня как государственного преступника, конечно же, закрытым судом, дабы никаких подробностей "непосвященные" не смогли узнать. И, разумеется, как всегда "справедливый советский народный суд" влепил бы мне максимальный срок, а в тюрьме или в лагерях цепные псы гэбэшников уж постарались бы, чтобы я побыстрее унес в могилу все, что мне известно. Такова, в общем-то, судьба всех тех, кто "слишком много знает". Во всем мире, а в особенности в странах с тоталитарным режимом.

При этом суд ни словом не упомянул бы подлинных нарушителей законов.

Вернемся, однако, к прерванному повествованию. Оформившись на работу в МГБ, я довольно скоро понял, что все собеседования и анкеты, которые я заполнял, представляли собой лишь предварительную формальность. Основная проверка моей политической благонадежности, моего прошлого и настоящего, всей моей подноготной ждала меня впереди.

Вместе со мной в читинское управление МГБ было принято еще десять человек — все без исключения члены партии или комсомольцы. Месяца через два-три половина из них, конечно же, после тщательной проверки, была уволена. Ясно, что их сочли неблагонадежными: в их собственной жизни или в жизни кого-либо из их родственников имелись, согласно понятиям органов, "темные пятна". Между прочим, ни одному из них так и не было прямо заявлено, что истинной причиной его увольнения является, скажем, не совсем "чистая" анкета.

В те времена (думается, это практикуется и ныне) органы относились с недоверием ко всем новым гражданам страны Советов — к жителям Западной Украины и Западной Белоруссии, к народам прибалтийских стран, к населению отторгнутой от Румынии Бессарабии. Их лояльность всегда вызывала сомнение. Как правило, к секретной работе их не допускали. Конечно, были исключения из правила. Такие исключения органы делают, понятно, исходя из интересов своего ведомства. Им нужны были тогда "западники", хорошо знакомые с местными языками, обычаями, нравами. Они их и вербовали из числа наиболее верных, по их понятиям, людей, фанатичных сторонников советской власти. Может быть, по этой-то причине попал и я в число "избранных". Попадать-то, однако, попадали многие, а вот закреплялись там лишь единицы. Ряд обстоятельств способствовал тому, что подобной "единицей" оказался я. Вот они: во-первых, у меня была идеально чистая биография, если не считать пресловутого "пятого пункта" и кое-каких мелочей, о которых и говорить не стоило. Был я сначала комсомольцем, а ко времени поступления в гэбэ — уже членом партии. Во-вторых, наверняка были приняты во внимание мои боевые заслуги — участие в боях против гитлеровцев, многочисленные награды; несомненно, я получил хорошую характеристику от командира своей воинской части и от ее парторганизации. В-третьих, сыграло свою роль знание языков. Кроме русского, я владел украинским, в том числе его западным диалектом, а также польским, немецким и идиш. В то время в читинской военной цензуре не было цензора, владевшего перечисленными языками, и я явился для нее находкой. Впоследствии, когда я женился и таким образом как бы органически вошел в великую чекистскую семью, доверие органов к моей персоне возросло и мне даже представилась возможность подниматься вверх по служебной лестнице. Такое дается далеко не каждому, а только испытанным "бойцам". Должен сказать, что в МГБ работали также моя жена, ее сестра, двоюродные сестры, а их дядя (у которого до замужества проживала моя супруга), майор Андрей Николаевич Сергеев занимал пост начальника отделения военной цензуры № 115 и был нашим непосредственным главным начальником.

В любом другом учреждении семейственность не допускалась, даже каралась. В органах она поощрялась. МГБ охотно принимал на работу родственников своих сотрудников, прежде всего их сыновей, дочерей, сестер, братьев, жен, внуков. Считалось, что наследственная преемственность в деле охраны государственных интересов приносит самые хорошие результаты. Упорно, методично создавалась особая каста чекистов, связанная круговой порукой родства.