Чёрный кабинет: Записки тайного цензора МГБ - Авзегер Леопольд - Страница 15

С той поры я так усердно старался войти в новую роль, что осторожность стала моей второй натурой. Я так усиленно, так рьяно вновь и вновь отрабатывал все детали поведения "подпольщика", что порой меня даже галлюцинации начинали преследовать. Иногда мне казалось: если бы каждый из нас, тайных цензоров, мог бы на самом деле превратиться в человека-невидимку, начальство охотно превратило бы его в такового, — так велико было желание начальства, выполнявшего, конечно же, указания вышестоящих бонз, сохранить в тайне сам факт нашего существования на земле. Что ж, как нетрудно догадаться, причин для такого желания было хоть отбавляй.

Когда я впервые переступил порог цензорского зала, меня поразила царившая там могильная тишина. Все сидели за своими рабочими столами, все сосредоточенно читали чужие письма. Ни один даже не пошевелился, не поднял голову, чтоб посмотреть, кто проходит мимо. Выучка у цензоров — железная: ничто постороннее не должно отвлекать их от порученного дела, ни к чему и ни к кому проявлять любопытство не положено.

Я был предупрежден Новицким, что и нам надо стараться как можно тише пройти мимо цензоров в его кабинет.

Кабинет у моего нового начальника оказался небольшой. Первое, что бросилось мне в глаза при входе в него, был солидный несгораемый железный шкаф, стоявший в углу. Вскоре я узнал, что именно в том шкафу хранились так называемые "задержанные" письма, которым следовало уделить "оперативное внимание", а также другие любопытные письма, которые Новицкий уносил с собой в отдел "В". Там хранились также совершенно секретные бланки "меморандумов", то есть, грубо говоря, доносов на людей, нарушивших в своей корреспонденции какую-либо священную заповедь тоталитарного советского режима, лежали стопки секретных списков, документов, инструкций.

Весьма любопытно, как Новицкий разъяснял мне практику попирания органами закона о соблюдении тайны переписки, как изворачивался, чтобы преподнести вопиющие действия тайной цензуры в изящной упаковочке какой-то якобы государственной необходимости.

Сидя за своим рабочим столом, под большим портретом Иосифа Виссарионовича, он начал издалека — с конституции, гарантирующей, как известно, гражданам СССР тайну переписки. Говорил он тихо, ласково, вкрадчивым голосом, стараясь создать непринужденную дружескую атмосферу, нередко прерывал серьезный деловой разговор пустяковыми вопросами о моей семье, о моем досуге (как будто все это не было ему известно задолго до того, как он пригласил меня на беседу). Часто делал паузы, как бы желая убедиться в том, что сказанное им прочно залегает в моем сознании.

— И вы, наверное, знаете, Леопольд Ионасович, — задушевно-доверительно продолжал он, как бы не сомневаясь в том, что я полностью разделяю все его убеждения и мнения, — что никому не дано право нарушать тайну переписки. Весь вопрос в том, как лучше обеспечить выполнение на деле всех тонкостей, связанных с этим священным правом, чтобы оно, это право, не оказалось пустым звуком, чтоб отстоять его от посягательств со стороны бесчисленных врагов народа. Задача эта далеко не простая. Вот почему партия решила возложить ее на наши органы, на нас с вами, Леопольд Ионасович. Для этой цели и было создано наше учреждение, получившее кодовое название "ПК", — то есть "политический контроль". Называть это нарушением конституции было бы неправильно и вредно. Скорее, наоборот: политический контроль служит интересам трудящихся, наиболее последовательному выполнению предначертаний нашей конституции. Это почетное задание партии нам с вами и предстоит выполнять. Мы с вами хорошо знаем, что честному советскому человеку нечего бояться "Политического контроля", ему нечего скрывать от партии, которой он безгранично предан, которой доверяет во всем, а поэтому даже не обременяет себя мыслями — существует ли какая-либо цензура или нет…

Вот так мой новый начальник начал вводить меня в курс дела. Верил ли он сам в то, что говорил? Едва ли. Как десятки тысяч других советских служащих, он заставлял себя верить, иного выхода ни у кого не было. Такова условность правды в стране лжи.

Я, в свою очередь, как и подобает сотруднику органов, не стал анализировать, насколько логично, верно, морально, приемлемо все то, что говорил мой начальник. К тому времени я тоже усвоил более чем сомнительную истину о морали, провозглашенную нашим вождем и учителем В. И. Лениным: "Морально то, что полезно партии". Дешево, выгодно, удобно! Незачем думать. За нас думает фюрер! Если вскрытие и тайное чтение чужих писем практикуется с разрешения, по поручению партии, — я буду безоговорочно выполнять ее поручение, в данном случае поручение ее "органов", что одно и то же. Мы, члены партии, — ее колесики и винтики, нам положено выполнять, а не рассуждать. Такая простая, прозрачная формула жизни! Ни тебе мучительных сомнений, ни угрызений совести — ничего! Не люди, — автоматы!

Все это я осознал значительно позже. Тогда же мне не приходила в голову никакая крамола. Я искренне верил или заставлял себя верить, закрывать глаза на все, что творилось вокруг, не впускать в сердце змею сомнения. Как могло быть иначе, когда ежедневно, ежечасно в тебя вдалбливали такие истины: "Партия — ум, честь и совесть нашей эпохи", "Партия никогда не ошибается", "Партия и народ едины"… Хвала Господу, если в подобных условиях не станешь круглым идиотом!

Беседа продолжалась. Новицкий неторопливо знакомил меня с новыми требованиями, а требования эти были столь фантастичными, что я стал слушать его с некоторым недоверием.

Как я уже говорил, главным принципом, которому я обязан был теперь неукоснительно подчиняться, был принцип абсолютной, полнейшей секретности не только моей работы, но и частной, сугубо личной жизни. Казалось немыслимым осуществление всех диких требований Новицкого. Между тем, он шаг за шагом доказывал мне, что это не только возможно, но и необходимо.

— Начнем с конспирации в быту, — говорил Новицкий. — Запомните, наши органы никому не прощают нарушения правил конспирации. Постоянно памятуя об этом, вам придется строить свое поведение в быту таким образом, чтобы стать как можно более незаметным человеком. Ни в коем случае не следует заводить новых знакомств. Поддерживать старые можно, но желательно — только те, которые необходимы. О себе ничего не рассказывать. При встречах с соседями надо ограничиваться только краткими приветствиями, нет надобности с ними сближаться. Контакты с внешним миром не запрещены, но вообще-то для нас они нежелательны, поэтому под разными предлогами их следует избегать. Чем меньше людей с вами знакомы, — тем лучше. Пуще огня избегайте скандалов в квартире или в очередях. Никаких ссор, судов с соседями. Вы есть, но в то же время вас как бы и не должно быть…

Фактические сотрудники тайной цензуры считались работниками органов госбезопасности, но в здание областного управления МГБ, кроме начальника отделения Новицкого, его заместителя и начальника международного отделения, никто из них не имел права входить. Только они имели пропуска, дававшие право на вход в "святую святых". Такой порядок, опять же, объяснялся требованиями конспирации: никто не должен был догадываться, что между каждым из нас, тайных цензоров, в отдельности и тем грозным учреждением может существовать какая-то связь. Впоследствии я тоже получил пропуск на право входа в здание читинского МГБ, но только в вечернее время.

Особенно строго следовало соблюдать конспирацию, связанную с местом нашей работы.

— Запомните, товарищ Авзегер, — сразу же перешел на официальный тон Новицкий, как только коснулея этого вопроса, — никто на свете — ни ваши родственники, ни друзья, даже самые близкие и преданные, — не должен знать о нашем существовании, а также о месте нашего нахождения.

Далее выяснилось, что в связи с конспирацией все сотрудники "ПК" приходят на работу по отдельности, каждый в строго определенное время, точно так же после работы отправляются домой. Нарушение этого графика равносильно нарушению трудовой дисциплины.