Гранитное сердце (СИ) - Иванова Ксюша - Страница 16

И вдруг оказалась у него на руках.

Голая. Мокрая. С ледяными прядями волос, с которых текла вода. Испуганная.

И немного обрадованная тем, что поймал, спас, и даже вон — на руки взял!

И радовалась ровно до того момента, пока не открылся его рот!

Да и пусть бы открылся для каких-то других целей, так нет же, он негромко произнес:

— Богиня Исида, что за неуклюжая женщина!

Я — неуклюжая? Я? Да я так в лесу пройти могу... могла, что ни одна ветка не хрустнет! Я в стольких геологических экспедициях побывала... Впрочем, если в реальной жизни меня никто и никогда не назвал бы неуклюжей, то совершенно точно, и женщиной бы не назвал... Ну, не видели мои друзья-геологи во мне женщину! Конечно, в первую очередь благодаря моей же неказистой внешности...

Но мне все равно стало обидно.

— Камень был скользкий, — проворчала я.

— Теперь я из-за тебя весь мокрый, — с упреком продолжил он.

— Я тебя не просила меня ловить! — еще больше обиделась я.

— Ты меня не просила и от волкулака тебя спасать, — усмехнулся он.

Поставив меня на землю возле куста, на котором лежали вещи, он отступил на пару шагов и уставился на мое обнаженное тело!

Видит Бог, во мне одновременно боролось столько эмоций, что я просто не могла определиться наверняка, какая из них самая главная, а значит, как лучше поступить! Мне было стыдно — потому что я голая. Мне было обидно — из-за его нелепых упреков. Мне было холодно в конце концов...

Но, пожалуй, самой сильной эмоцией было... странное, неуместное, глупое... желание ему нравится.

И вопреки здравому смыслу, неожиданно для себя самой я медленно выпрямилась под его взглядом, расправила плечи, откинула на спину мокрые пряди волос, и задрала вверх подбородок.

Посмотри-посмотри! Это тебе, конечно, не на мерзкую красавицу-ликайку смотреть, но... что поделаешь, если я такая... Уродилась!

Я и думать забыла о том, что в новом мире обладаю совсем другой внешностью...

Конечно, это было до безумия глупо, потому что стало темно, и я просто физически не могла разглядеть в глазах Брендона никаких эмоций и мыслей. Но отчего-то за несколько долгих секунд, когда он на меня смотрел, успела напридумывать себе всякого. И что я ему нравлюсь, и что темнота скрывает все мои недостатки и выгодно подчеркивает достоинства, и что, как пишут в любовных романах, "глаза его горели страстью".

Но, по всей видимости, мои фантазии никакого отношения к действительности не имели.

Потому что оборвались его резкими словами:

— Ты решила окончательно околеть и слечь с лихорадкой?

А затем он развернулся и отошел на несколько шагов в сторону, не глядя на меня.

Ох, как мне было обидно! Просто до самой глубины души!

Потому что мне хотелось фантазировать на его счет, а ему было все равно... Просто он мне нравился, это было бессмысленно отрицать, а я ему нет... А он, наверное, отлично понимал это и в глубине души подсмеивался надо мной несчастной! Это больно ударяло по самолюбию, которого и так оставалось у меня совсем-совсем немного.

Схватив с куста свои вещи, я начала натягивать их на влажное тело, мысленно отвешивая себе пощечины и напоминая о том, как однажды признавалась в любви своему коллеге-геологу, молодому смуглому уроженцу Крыма с необычным именем Вениамин и чем это закончилось.

Объект моих чувств растрепал о моих же душевных терзаниях всей команде, и каждый счел своим долгом "проехаться" на тему неразделенной любви Яны к Венику и невероятности их совместного будущего счастья. Это если говорить высокопарным языком, на котором геологи в полях никогда не разговаривали. На деле, надо мной просто ржали. Впрочем, над Веником тоже, хоть мне тогда от этого и не было легче.

Да-а-а, ничему меня жизнь не научила!

Брендон тем временем продолжал капать мне на нервы:

— Ночью будет еще холоднее. В шатре, который поставил твой возлюбленный Лукас для тебя, в своей влажной одежде ты окоченеешь еще до того момента, как первые лучи солнца появятся над горизонтом.

И с чего это он взял, что Лукас — мой возлюбленный? Я, кажется, красавчику об этом не говорила!

Узкие штаны совсем не желали лезть на мои ноги! Казалось, на холоде они просто сжались, скукожились чуть ли не до состояния змеиной шкурки. Я психовала и нервничала, но натягивала их очень медленно, а Брендон подливал масла в огонь своими размышлениями, которые звучали, как издевка.

— А ведь он мог бы хотя бы нагреть в костре камни и подложить их под лапник на пол, чтобы согреть твое нежное тело...

— Чем указывать, что и кто мог бы сделать, лучше бы просто взял и сделал сам! — не выдержала я.

— Никто не должен знать, что я здесь! — он, наконец, обернулся ко мне.

— Почему это? Ты разве не помогать нам явился?

— Ну-у-у, помогает тебе пусть твой возлюбленный, — Брендон снова произнес это слово, особо его подчеркнув. — А у меня совсем другие планы. Я — воин, а не землекоп.

Наконец одевшись, я обошла его и, прежде, чем отправиться к лагерю, обернулась и сказала:

— Спасибо за спасение моей бренной жизни говорить не стану. Я тебя об этом не просила! Удачи!

И еще некоторое, надо сказать, достаточно недолгое время, я чувствовала удовлетворение от того, что так хлестко отбрила его! Но потом, когда орки заснули прямо возле огня, прислонившись друг к другу спинами, а Фредди ушел вслед за Лукасом в ближнюю палатку, мне стало одиноко и грустно, а еще, конечно же, жутко холодно, как и предсказывал невыносимый красавчик.

Наскоро похлебав оставленную мне мерзкую по вкусу похлебку, я поняла, что стало совсем темно.

Ничего не оставалось делать, как только взять оставленное мне "моим возлюбленным" одеяло — тонкое, наподобие того, которое бабушка называла "из верблюжей шерсти" и уйти в дальнюю палатку, в которой, действительно, на земле лежали еловые ветки, под которыми, как и предсказал Брендон, не было никакого утепления.

Свернувшись калачиком на неудобных, впивающихся в тело, ветках, завернувшись в тоненькое одеяло, как в кокон, я пыталась уснуть.

Но, как назло, натруженное за день, безумно уставшее тело, засыпать не желало абсолютно. Наоборот, оно ныло и щемело, словно я не пыталась его вымыть в реке. Обветренное лицо горело. Ногам было холодно. А мозг зачем-то вдруг начал вспоминать абсолютно неуместные сейчас сказки орков о зомби, живуших на этом холме.

И я поначалу о них думала со смехом. Но очень скоро смех испарился, потому что до меня стали доноситься настораживающие звуки.

Вой ветра. Такой, словно ветром гнет и качает высокие деревья. И вот эти деревья не только шелестят кронами и скрипят стволами, но и складывают издаваемые звуки в некое подобие протяжных гулких слов: "У-у-у-у-хо-о-о-о-ди-и-и-и-те-е-е-е! У-у-у-у-убьй-ю-у-у-у-у!" Закрыв ладонями уши, я попыталась притвориться, что ничего не слышу, потому что искренне считала эти звуки плодом моего воображения, разыгравшегося не на шутку, во многом благодаря россказням орков.

Но тогда мне стало казаться, что земля, едва прикрытая жидким слоем лапника, словно бы вибрирует подо мной, как если бы с холма катились вниз камни, или сходила земляная сель.

Но испугалась я даже не этого.

Испугалась я в тот момент, когда где-то вдали отчетливо раздался лязг металла и чей-то вопль ужаса, жуткий, леденящий кровь, нескончаемый! Он тянулся на высокой ноте долго-долго, а прервался каким-то не то бульком, не до всхлипом, словно кричавший неожиданно захлебнулся и замолчал.

Стены палатки показались мне еще более тонкими, чем они были на самом деле. Мне стало казаться, что невидимая, но явно имеющаяся за скрывающей меня тканью, сила медленно, но неотвратимо приближается к ней, то есть, ко мне.

Я никогда не была трусихой! Никогда!

Но в этот момент мне потребовалась вся сила воли, вся смелость, чтобы осторожно раздвинуть в стороны полы палатки и высунуть на улицу голову.