Мытарь 1 (СИ) - Градов Константин - Страница 41

— Возьми лошадь, — сказал барон. — Из моих. Ту, которая поспокойнее. Ворну — тоже. Лошади вернёте.

— Вы уверены?

— Ты едешь искать человека, который меня обворовывал пятнадцать лет. Лошадь — меньшее, что я могу дать.

Я смотрел на него. Месяц назад этот человек смеялся над словом «Мытарь». Две недели назад — пытался выгнать и арестовать. Неделю назад — подписал соглашение с каменным лицом. Вчера — наблюдал, как выводят его коров. Сегодня — давал лошадей.

Трансформация. Не мгновенная — поэтапная. От смеха к злости, от злости к пониманию, от понимания к принятию, от принятия к — чему? К сотрудничеству? Рано говорить. Но — к разумности.

Барон Эрдвин Тальс не был плохим человеком. Ленивым — да. Невнимательным — да. Безответственным — по факту, да. Но не плохим. Когда ему показали правду — он принял. Когда объяснили последствия — не стал прятаться. Когда забрали имущество — не мстил. Когда узнал про управляющего — не искал виноватых среди тех, кто рядом. Искал виноватого там, где он был — в Гормвере, на лошади, с чужими деньгами.

— Спасибо за лошадей, — сказал я.

Барон кивнул.

— И ещё, — добавил он.

— Да?

— Когда найдёшь Горста... — Он помедлил. — Нет, ничего. Найди. Остальное — потом.

Я понял. Он хотел сказать что-то резкое — «накажи», «верни деньги», «пусть ответит». Не сказал. Потому что — уже не тот барон, который приказывает не думая. Этот — думает. Медленно, непривычно. Но — думает.

Я вышел. Во дворе — Ворн. Ждал на скамейке у колодца. Блокнот на коленях.

— Как прошло? — спросил он.

— Барон дал лошадей. На Гормвер.

Ворн моргнул.

— Лошадей? Он... дал?

— Одолжил. Две. Тебе и мне.

— Он нас не ненавидит?

— Нет. Он ненавидит Горста.

Ворн подумал. Потом кивнул — медленно, как всегда, обрабатывая.

— Это... логично, — сказал он.

— Да.

— Горст его обворовывал. Мы — нашли. Мы — не враги. Горст — враг.

— Именно.

— Это простая логика.

— Для барона — нет. Для барона это — месяц осознания. Но он дошёл. Сам.

Ворн записал что-то в блокнот. Я не спрашивал — знал. «Барон предоставил лошадей. Отношение — изменилось. Дата, обстоятельства».

Мы сидели у колодца. Утреннее солнце. Двор имения — тише, чем месяц назад. Меньше людей, меньше шума. Но — чище. Сарай открыт, инвентарь вывезен, двор подмели. Кто-то — один из оставшихся слуг — начал заделывать трещину в стене ограды. Без приказа. Просто — заделывал.

Когда убираешь лишних людей — иногда оказывается, что нужные люди были всегда. Просто их не видели за толпой.

— Ворн, — сказал я.

— Да?

— Готовьте документы на Гормвер. Список вопросов к казначейству. Копии расписок Дрена. Копию мирового соглашения — как подтверждение наших полномочий. И — новый блокнот.

— Уже купил, — ответил Ворн. — Вчера. На последний медный.

Последний медный. Контора по вопросам фискального учёта тратила последний медный на блокнот. Не на еду, не на свечи — на блокнот. Потому что документы — важнее.

— А Лент? — спросил Ворн. — Он знает, что мы едем?

— Скажу сегодня. Ему нужно знать — он депозитарий, он держит наши документы, он — единственный контакт Конторы в Тальсе, пока нас нет.

— Я подготовлю доверенность, — сказал Ворн. — На Лента. На случай, если кто-то обратится в Контору, пока мы в Гормвере.

Доверенность. На нотариуса. Чтобы тот мог принимать обращения от имени Конторы. Ворн думал на три шага вперёд — как всегда. Я бы забыл. Он — нет.

— Подготовьте. Две копии — одна Ленту, одна нам.

— Три, — поправил Ворн. — Третья — в реестр.

— Три.

Ворн был прав. Как всегда.

Вечером я сидел в каморке. Последний вечер здесь — завтра переедем в канцелярию управляющего. Комната. Стол. Стул. Окно. Полка. Нормальное рабочее помещение. Не каморка при конюшне.

Месяц в каморке. Тридцать три дня. Сено, тюфяк, лошадь за стеной. Запах навоза и пыли. Холодно по ночам, жарко днём. Свечей — минимум. Бумаги — под тюфяком. Чернила — занятые у Ворна.

Я привык. Странно — но привык. Как привыкаешь к любому рабочему месту, если работа — интересная. В Подольске я однажды две недели работал в подвале предприятия, потому что директор не выделил кабинет. Подвал, трубы, крысы. Но розетка была — ноутбук работал. Здесь розетки не было. Но были бумага и Ворн. Достаточно.

Думал о бароне. О его трансформации. О том, как человек меняется — не от удара, а от понимания. Барон не изменился, потому что я его наказал. Он изменился, потому что увидел правду. Про Горста, про Дрена, про отца, про себя. Правда — болезненная, неудобная, стоящая тысячу золотых. Но — правда.

«Я боялся стать как отец. И стал — хуже». Фраза, которую барон произнёс за завтраком. Не для меня — для себя. Первый шаг к тому, чтобы стать лучше, — понять, что было плохо. Барон — понял.

В ФНС я видел это не раз. Директора предприятий, которые после проверки — не все, но некоторые — начинали вести дела иначе. Не из страха перед следующей проверкой. Из понимания, что беспорядок стоит дорого. Что не проверять — дороже, чем проверять. Что «авось пронесёт» — самая дорогая стратегия в мире.

Барон это понял. Месяц — и понял. Пил воду вместо вина. Считал. Спрашивал. Починил воротник.

Мелочь — воротник. Но мелочи складываются. Как два медных, возвращённые торговке. Как блокнот, купленный на последний медный. Как свеча, принесённая Ворном в первую неделю.

Маленькие правильные вещи.

Завтра — Гормвер. Новый этап. Другой масштаб. Провинциальный центр, казначейство, след Дрена и Горста. Другие люди, другие документы, другие правила.

Но принцип — тот же. Документ первичен. Остальное — следствие.

Лошадь за стеной вздохнула. В последний раз — для меня. Завтра я буду спать в комнате. С окном. Со столом. С дверью, которая запирается.

Прогресс.

Лошадь подо мной была спокойная. Это — единственное, что я мог сказать о ней положительного. Потому что всё остальное — сидеть в седле, держать поводья, направлять, останавливать — не получалось вообще.

— Вы слишком напряжены, — сказал Ворн. Он ехал рядом, ровно, без усилий. Деревенский парень на лошади — как рыба в воде. — Расслабьте спину. Она чувствует.

— Она чувствует, что я не умею ездить, — ответил я.

— Это тоже. Но если расслабитесь — она перестанет нервничать.

Я попытался расслабиться. Лошадь не оценила — покосилась и фыркнула. Четыре золотых по Оценке. Самый дорогой предмет, на котором я когда-либо сидел, — если не считать кресло директора «Транстехсервиса», которое стоило, по его словам, двести тысяч рублей. Кресло, правда, не фыркало.

Дорога из Тальса в Гормвер — сорок километров. День на лошадях — для тех, кто умеет. Полтора — для меня. Ворн терпеливо подстраивал темп.

У нас были: две лошади барона, папка с документами, три золотых на расходы — Лент выделил из депозита как «операционные расходы Конторы, подтверждённые расписками». Три золотых — на дорогу, ночлег и еду. Скромно, но достаточно.

Разговаривали в дороге. Точнее — Ворн рассказывал, я слушал. Про провинцию Горм.

— Четыре баронства, — говорил он. — Тальс — самое маленькое. Есть ещё Крейн — побогаче, торговый путь проходит. Марлен — сельский, зерновой. И Виттер — у реки, рыбный.

— Все платят мыто?

— Не знаю. До вас — этим никто не интересовался.

— А провинциальный центр?

— Гормвер. Городок. Тысяча человек, может — полторы. Казначейство, суд, рынок побольше нашего. Пара трактиров. Нотариус — свой, не как Лент.

— Нотариус, который не знает, что такое юридическое лицо.

— Скорее всего, — согласился Ворн.

Я ехал и думал. Четыре баронства. Если в Тальсе — недоимка в девятьсот шестьдесят восемь золотых, то в остальных — может быть сопоставимо. Или больше — Крейн побогаче. Провинция Горм — четыре баронства и город. Если проверить все — это объём. Большой. Для Конторы из двух человек — неподъёмный.