Эрен. Ублюдочный прокурор (СИ) - Кострова Валентина - Страница 10

— Я похож на шутника? — уголки его губ ползут вверх, но это не улыбка. Это хищный оскал. Ироничный, леденящий.

— Нет, — шепчу я, опуская глаза. Разглядываю выцветший цветочек на своей дешёвой юбке.

— Собираешь вещи. Самое необходимое на первое время. Утром за тобой приедут и отвезут в другой дом. Там ты будешь жить до свадьбы, — отчеканивает фразы, как пункты инструкции. — Моя невестка поможет с организационными моментами.

Он резко встаёт. Стул с грохотом падает назад. Я вздрагиваю всем телом, поднимая на него глаза. Теперь я смотрю на него снизу вверх, и от этого он кажется гигантским, подавляющим. Он пугает меня сейчас сильнее, чем в том номере. Там был зверь, подчинённый инстинкту. Этот — хозяин. И его инстинкт — власть.

— И да, — он бросает через плечо, уже направляясь к выходу. — Все вокруг будут думать, что ты в меня влюбилась по самые уши. Ясно?

— Да, — выдыхаю беззвучно, одним движением губ отвечая. Ему и этого достаточно.

Его взгляд на долю секунды скользит по Ратмиру, всё ещё корчащемуся на полу. В нем одно презрение. Потом он разворачивается и уходит. Дверь не закрывается с грохотом, но щелчок подобен выстрелу. Тишина, которая возникает следом, давит на уши, на грудь. И в этой тишине появляется новое, необузданное острое желание, как лезвие. Собрать вещи и уехать. Да. Но не в тот «другой дом», что он назначил. Уехать. Далеко. Туда, где нет ни его ледяного взгляда, ни Ратмира, ни этого запаха страха и унижения. Просто исчезнуть.

Если меня спросят, почему я не сбежала раньше, когда Ратмир только озвучил свой безумный план, скажу, что не было времени подумать. План брата был не ультиматум, это был приговор, приведенный в исполнение сразу, как только он замолк. Не было паузы, чтобы перевести дух, не то что придумать побег. Он перешел от слов к делу мгновенно, как будто боялся, что я очнусь и успею сказать «нет».

Ситуация с Эреном… она другая. Она дала эту паузу. Страшную, леденящую, но паузу. Целую ночь. И вот эту ночь я использую по максимуму.

Я лежу и слушаю, как за стеной хрипит Ратмир. Он наглотался обезболивающих и запил их водкой, чтобы заглушить боль от сломанной челюсти и от унижения. Скоро его храп становится тяжелым и беспробудным. Я жду еще час, пока этот звук не станет ровным, пока я не буду уверена, что он не проснется от моих шагов.

Сердце бьется так громко, что, кажется, должно разбудить весь дом. Каждый шаг — это предательство. Я захожу в его комнату, крадусь мимо дивана, на котором Ратмир спит, будто вор. Выхожу на кухню. Шарюсь по карманам брошенной на стул куртки. Выгребаю из потрепанного кошелька пачку купюр. Я не считаю. Мои пальцы скользят по бумажкам, я просто сую их все в глубокий карман своей старой ветровки. Это отсрочка. Это несколько дней свободы.

В своей комнате я действую на автомате. Беру только то, без чего не выжить: документы, смену белья, свитер потолще, тушь и помаду, почему-то, кажется, что косметика может пригодиться, чтобы выглядеть старше. Всё это бесформенным комом летит в большую сумку-мешок.

И вот я крадусь к выходу. Пятясь, как преступник. Прихожая кажется длиной в километр. Рука на щеколде ледяная. Я не оглядываюсь назад, не тормошу память воспоминаниями, впитавшие мамины слезы и мои тихие надежды. Я просто выхожу и закрываю дверь. Не на щелчок, а притянув ее к себе, чтобы не было звука.

Ночь на улице пронзительно холодная и невероятно тихая. Воздух обжигает легкие. Мой план прост до невозможности, до идиотизма: дойти до автовокзала, дождаться утра, купить билет на первый уходящий автобус. Куда угодно. Лишь бы подальше. А потом… потом раствориться. Стереть все, что случилось, как страшный, нелепый сон. Стать другим человеком. Человеком, у которого впереди не свадьба с ледяным монстром, а просто… завтра.

Я иду, ускоряя шаг, потом почти бегу, прижимая к груди свою убогую сумку. Кажется, если я сейчас остановлюсь, то у меня подкосятся ноги от ужаса и от осознания, что я натворила. Но я не останавливаюсь. Бегу в эту холодную, темную неизвестность. И это в тысячу раз лучше, чем оставаться в той известности, что приготовили для меня брат и его новый хозяин.

До автовокзала дохожу, едва чувствуя ног. Присаживаюсь на скамейку и жду утра. Сказать, что мне страшно, ничего не сказать. Я впервые ночью одна в городе. Вздрагиваю от каждого шороха и воя собак.

Нервы сдают окончательно. Я не могу сидеть на месте, меня колотит изнутри крупной дрожью, ощущение что замерзла и не могу согреться. Я хожу короткими, нервными шагами туда-сюда по грязному тротуару, впиваясь взглядом в циферблат наручных часов. Каждая минута тянется как час. Пять утра. До открытия касс ещё целая вечность.

Телефон я осознанно оставила дома. Несмотря на панику, здравый смысл в голове сработал: если захотят, смогут отследить. По сигналу. По геолокации. Я почти похвалила себя за эту осторожность. И тут я замираю на месте, как вкопанная. Медленно, с ужасом, поднимаю голову и вскидываю глаза на фасад автовокзала.

Камеры.

Чёрные, бездушные стеклянные шары под потолком. На столбах у входа. На соседнем здании. Они повсюду. Они смотрят. Всегда смотрят. Я была так сосредоточена на страхе перед Эреном, на плане побега, что напрочь забыла об очевидном. Город — не тёмный лес. Он прозрачен, тут если потребуются и иголку найдут. Особенно для таких, как он.

От этой мысли по спине бегут мурашки, а в животе скручивается тугой узел и к горлу подступает приступ тошноты. Мой побег — не хитрый манёвр. Он детская игра в прятки, где водящий смотрит на тебя в бинокль со своей вышки. Я не просто оставила телефон. Я оставила след. Шаг за шагом. От дома до этого места. Моё лицо, моя ветровка, моя сумка-мешок — всё это уже могло промелькнуть на каком-нибудь мониторе. А он… Он не станет сам носиться по ночному городу. Ему достаточно позвонить. Отдать приказ: найти.

Сердце начинает биться с такой силой, что пульсация отдаётся в висках, в горле, в кончиках пальцев. Ощущение, что мне перекрыли доступ к воздуху. Я оглядываюсь по сторонам уже не как беглянка, а как загнанный зверь. Каждый прохожий в предрассветной мгле кажется подозрительным. Каждая припаркованная машина с затемнёнными стёклами — потенциальной засадой.

Я перестраиваю свой маршрут. Резко сворачиваю с освещённой площади в узкую, тёмную подворотню. Прижимаюсь спиной к холодной, шершавой стене, пытаясь перевести дух. Но страх не уходит. Он теперь конкретен. Это не абстрактный «поймают». Это — они уже знают, где я. Они уже в пути.

Время, которое минуту назад тянулось, теперь летит с ужасающей скоростью. Каждая секунда — это шаг навстречу чьим-то тяжёлым ботинкам, хрусту гравия под колёсами чёрного внедорожника. Я просчиталась. Глупо, по-детски просчиталась.

И самое страшное — выхода нет. Вернуться домой — значит подписать себе приговор. Остаться здесь — быть найденной. Бежать дальше в слепую, уворачиваясь от глаз камер, — невозможно.

Я зажмуриваюсь, чувствуя, как по щекам катятся предательские, горячие слёзы бессилия. Побег длился всего несколько часов. И он уже потерпел крах. Не потому, что меня поймали. А потому, что я сама поняла: поймают. Обязательно. Это лишь вопрос времени, которое тикает слишком громко в тишине рассвета.

Шесть часов. Кассы, наконец, открываются. Я подхожу и вижу уже собравшуюся небольшую очередь. Несколько человек — обычные люди с сумками, сонные, равнодушные. Но для меня они, как живой щит и одновременно угроза. Каждый из них замедляет моё спасение. Я встаю в хвост, стискивая зубы, чтобы не выдать внутренней дрожи. Стою, вжав голову в плечи, чувствуя, как горит спина под взглядами несуществующих преследователей. Каждые десять секунд я поворачиваю голову к входной двери. В моём воображении она уже распахивается, и в проёме возникают серьёзные, широкоплечие силуэты в тёмных костюмах. Моё сердце замирает, а пальцы впиваются в ремешок сумки.

Передо мной билет покупает неспешная бабушка, долго роющаяся в огромной сумке в поисках кошелька с деньгами. Для меня эти секунды самая настоящая пытка. Краем глаза впиваюсь в электронное табло с расписанием. Выбираю самый ближайший автобус. Название города ничего для меня не значит. Главное, что через тридцать минут.