Выжить в битве за Ржев. Том 4 (СИ) - Ангелов Августин - Страница 45

— Потому я здесь, — сказал Ловец. — Моя группа прорвется к тем десантникам, наладит координацию. А ваши партизаны ударят по коммуникациям немцев, отвлекут, когда мы пойдем на прорыв. Надо первым делом ту группу десанта прочно соединить с твоей областью контроля. Тут, вроде бы, от границ твоего партизанского края недалеко.

— План очевиден, я и сам об этом думал, — Жабо усмехнулся. — Но все просто только на карте. А в жизни — там километры снега по пояс, колючая проволока, мины, немецкие пулеметы и холод. Еще танки и артиллерия вражеская. А если погода ясная, то бомбят, сволочи, нещадно. Нам бы железную дорогу удержать от станции Угра в обе стороны, да на север к Голубеву на соединение пробиться мимо Свиридово. И то задача, знаешь ли, непростая.

— Знаю, — ответил Ловец. — Потому я и пришел не один, а со своими людьми. Но на север мимо Свиридово пробиться можно, раз мой отряд сюда прошел, считай, этим же путем, только в обратном направлении.

Жабо посмотрел на него долгим взглядом, потом кивнул.

— Хорошо. Я дам тебе партизанских проводников — все окрестные леса они знают, как свои пять пальцев. И продовольствие выделю. Хлеб, крупу и мясо обеспечу. Сами партизаны не богаты, им тут все наше войско кормить приходится. Но с вами охотно поделятся. Они же тоже надеются, что прорыв от Западного фронта получится у тебя приблизить. Слухи-то уже идут о тебе, что Ефремова с его армией вывел благополучно. Вот и думают, что теперь и их всех спасешь. А раненых оставь здесь в госпитале. У нас и врачи опытные есть, и лекарства с Большой земли поступают самолетами.

— Спасибо, — сказал Ловец. — А что с аэродромом?

— Аэродром новый строим, — Жабо склонился к карте, ткнул пальцем в точку между Лоховым и Прасковкой. — Здесь. Взлетно-посадочную полосу делаем из щебня, песка и глины, потому что цемента нету. Работаем лопатами и ломами, катки сами сварганили из старых тракторных колес. Гражданское население помогает, как может. Через неделю-полторы будем принимать самолеты. А в эти дни связь с Центром только по радио. Аэродром возле Плеснево, недалеко от деревни Желанье, немцы в хлам разбомбили.

— Это где сейчас ваш главный штаб? — спросил Ловец. — Вот же на карте обозначено.

— Был раньше, — Жабо покачал головой. — Но теперь перенесли в Прасковку на прошлой неделе. Желанья у нас вроде столицы партизанского края, там у партизан работают райком, райисполком, госпиталь, оружейные мастерские. Но немцы деревню часто бомбят — знают, что это важный партизанский объект. Потому штаб переместили, переехали в Прасковку.

— Разумно, — сказал Ловец.

— Не только разумно — необходимо! — Жабо говорил запальчиво. — Сам посуди, Николай, весна на подходе. Снег скоро растает. Недели две этому снегу осталось, не больше. Потому аэродром под Желаньей чинить бесполезно! Скоро он превратится в болото. Мы не сможем там принимать даже грузы, сброшенные на парашютах. А без снабжения мои сводные войска долго не протянут. Патроны, взрывчатка, медикаменты — почти все по воздуху нам возят. От немцев трофеев в последнее время достается немного. Осторожнее они стали. Да и у них самих жрать сейчас нечего. Ни еды нормальной, ни теплых вещей. Ходят до сих пор многие из них в обычных шинелишках, которые только для мягкой зимы в их Германии годятся. Но не для нашей. Обмороженных у фрицев очень много. Зато у них авиация в небе господствует, а на земле много артиллерии и танков. За дороги цепляются, словно клещи. Не знаю, как продержимся, когда они серьезные резервы подтащат. Так что на меня надейся, да сам не плошай, — усмехнулся Жабо. — Это, брат, не мои слова, а народная мудрость.

Потом он взглянул на часы и сказал:

— А сейчас, Коля, завтракать будем. Хозяйка тут у нас — золото. Точно по времени еду приносит. И кашу варить умеет отменную.

Из двери за печкой вышла хозяйка, пожилая женщина с добрым, но усталым лицом, в пуховом платке и в темной кофте с шерстяной серой юбкой. Она поставила перед ними котелок с гречневой кашей, сдобренной пареной репой, потом принесла по ломтю черного хлеба.

— Ешьте, сынки, — сказала она. — Сил набирайтесь. Война с немцами трудная.

— Спасибо, мать, — ответил Ловец.

Жабо кивнул, но жевал молча. Потом вдруг сказал:

— А знаешь, Епифанов, я ведь тебе должен.

— За что? — удивился попаданец.

— За станцию Угра, — Жабо повернулся к нему. — Ты тогда отбил ее у немцев, а я, получается, воспользовался твоим успехом. Закрепился, расширил зону контроля. Не каждый на моем месте признал бы это. Но я — признаю. Ты — молодец. А я — хитрый лис и не скрываю. На войне без хитрости пропадешь быстро. Но признай, что вместе мы — сила.

Ловец кивнул, но промолчал, продолжая есть. Он не искал благодарности. Но слышать такие слова от человека, которого уважал, ему было приятно.

Позавтракав, Ловец вышел на крыльцо. Утреннее небо над Великопольем выдалось ясным. После нескольких дней метелей и низкой облачности небо наконец-то по-настоящему прояснилось — высокое, бледно-голубое, с редкими перистыми облаками, которые красиво тянулись с запада на восток над горизонтом. Солнце поднималось из-за леса, окрашивая снег в розоватые тона, искрясь на каждом сугробе, на каждой ветке, покрытой инеем.

Ловец стоял на крыльце штабной избы, щурясь после полумрака от непривычно яркого света. Рекс сидел рядом, подставив морду первым теплым лучам весны. Пес жмурился от удовольствия — после ночных морозов это мартовское утро казалось ему настоящим подарком. Зима ослабила свою холодную хватку, и природа начинала просыпаться. Пока еще медленно, со звуков первой капели, но уже необратимо.

— Хороший будет день, — сказал подошедший Смирнов, зевая и протирая глаза после бессонной ночи. — Давно такого не было.

— Даже слишком хороший, — ответил Ловец, не отрывая взгляда от неба. — А для нас хорошая погода — плохая примета.

Смирнов посмотрел на него, потом на чистое небо.

— Думаете, немецкие самолеты налетят, товарищ командир?

— Я не думаю, я знаю, — Ловец повернулся к нему. — Передай приказ: усилить наблюдение за воздухом. Маскировку проверить. Следы на снегу припорошить. И предупредить партизан — у них тут порядки вольные, а «юнкерсы» спрашивать будут строго. Вон, следов слишком много натоптали. Увидят сверху немецкие летчики, они, сволочи, глазастые.

— Есть, — Смирнов козырнул и пошел выполнять.

Великополье просыпалось. Партизанский лагерь на окраине села занимался обычными делами, жил своей размеренной жизнью военной поры. Кто-то чистил оружие, кто-то таскал дрова к землянкам, кто-то разводил костры под маскировочными сетями — варить кашу на завтрак. Дым тянулся низко, стелился по земле, чтобы не демаскировать расположение. Вот только, опытные немецкие летчики все равно могут заметить.

Липшиц сидел у партизанского блиндажа, устроенного под руинами одной из деревенских изб, разрушенных прошлыми бомбежками. Привалившись спиной к бревенчатой стене, он что-то писал. На коленях — раскрытый блокнот, в руке — карандаш. Но писал не доносы. И не формуляры. Он просто любил все записывать.

Комиссар вел записи каждое свободное мгновение. И в это утро он сначала набросал короткие заметки о настроении бойцов, о выявленных недостатках за время перехода, о тех вопросах, что требуют внимания политотдела. Потом — письма. Не родным — их у него почти не осталось. Единственного сына убили немцы. Жена не выдержала этой утраты и умерла. У нее всю жизнь было слабое сердце.

Письма он писал мертвецам. Своим друзьям детства, которых не осталось, павшим на разных фронтах, — так, будто они могли эти письма прочитать. Он не отправлял их, конечно. Просто выплескивал на бумагу все, что не мог сказать вслух. Получался своеобразный дневник в письмах.

— Товарищ комиссар, — окликнул его Чодо, бесшумно появившийся из-за угла ближайшей избы. — Не спите?

— Нет, — Липшиц поднял голову, убрал блокнот. — Не сплю. Пишу.