Последняя из древнего рода (СИ) - Властная Ирина - Страница 4

Последним воспоминанием девушки было то, что леди Саэра послала еë в лес за чрезвычайно редкой травой, которая росла в самой непроходимой чаще, и которая служила основным ингредиентом для очень важного зелья… В Жемчужный прибыл третий сын главы рода Даахт, Эйван Даахт, молодой мужчина, который, как шептались слуги, был необычайно хорош собой. Эллия эту важную персону не видела. Даже став главой рода — её положение нисколько не изменилось по той лишь причине, что об этом никто не знал!

Леди Саэра запретила ей об этом говорить, отвесив девушке пару пощёчин для лучшего усвоения приказа, и с помощью господина Оларта, учителя Лиары и мага средней руки, воссоздала точную копию метки главы рода Гэррош на руке своей дочери.

Но глава рода — это не только узор на запястье, лучшие покои, преданность слуг и право приказывать, это ещё и сила, которая превращала даже самый простой отвар в чудодейственное зелье, это ещё и ответственность за земли рода и тех людей, которые на них жили, это тяжёлое бремя обязанностей, возложенных на весь род.

Но такие мелочи леди Саэру совершенно не интересовали — для неё сейчас было важно то, что лорд Эйван Даахт нуждался в помощи и возможностях рода Гэррош, и она рассчитывала составить выгодную партию для своей Лиары, но для этого нужно было сперва вернуть зрение молодому мужчине, который попал под действие заклинания слепоты во время магической дуэли. Род Даахт испробовал все способы и потратил немало золота на целителей и зелья, но ничего не сработало. Им оставалось лишь обратиться к роду Гэррош, чьи способности ещё жили в памяти, и в библиотеке Жемчужного должен был найтись свиток с нужным рецептом зелья… Леди Саэра такую возможность не стала упускать, пусть и на землях Гэррош не осталась ни одного человека, сведущего в зельеварение, она была полна решимости сделать всё, чтобы род Даахт был у неё в долгу. Но делать она это собралась руками Эллии.

Именно по приказу леди Саэр девушка отправилась в лес, где бродила несколько дней в тщетных попытках найти америум, легендарный цветок, который рос только на землях Гэррош, и в умелых руках мог творить чудеса. Его лепестки горели алым огнём, в сердцевине плескалось расплавленное золото, а листья были хрупкие, словно хрусталь… Но в тёмных лесах, где среди деревьев бродили тени, где ветки опасно трещали над головой, а с наступлением темноты сердце и вовсе обмирало от страха, Эллия нашла лишь свою смерть. Устроившись на ночлег, Эллия закрыла глаза, чтобы больше не открыть их никогда…

Многое мне было понятно, но столько же оставалось и неясным.

Почему умерла Эллия? От страха? От безысходности? Или за ней кто-то следил и убил её во сне?

Как выжить в этом мире, если из полученных знаний у меня имена слуг, да как лучше отстирать платья Лиары, чтобы не испортить дорогую ткань?

К кому обратиться за помощью или советом, если все вокруг считают тебя пустым местом?

Поток информации и моих вопросов прервал весьма ощутимый удар в бок чем-то твёрдым, приводя меня в чувства, и первым, что я услышала в этом мире, было:

— Элька! Дура девка! Жива?

Просто замечательное начало новой жизни, боюсь даже представить, что будет дальше.

— Жива, спрашиваю? — новый тычок в район бедра окончательно лишил меня связи с прошлым, оставляя лишь горечь воспоминаний и жалость к бедной Эллии, судьбу которой даже врагу не пожелаешь.

— А вы что, добить решили, раз другие не справились? — огрызнулась я в ответ.

Сначала бедро потёрла, тычок весьма ощутимый был, даже болезненный, а уж потом глаза распахнула, чтобы на этого «золотого» человека посмотреть, который таким оригинальным способом меня в чувства решил привести.

Так и есть, опираясь на свою неизменную клюку, которая на вид была даже старше своего хозяина, надо мной нависал Дарт. Или «дедушка Дарт», как его называла Эллия. Тот самый старикан с жутко вредным характером, который единственный по-человечески относился к Эллии, то есть, ко мне.

Мужчина внимательно смотрел на меня своими прозрачно голубыми глазами, словно выгоревшими за бесконечно долгие прожитые годы; седые косматые волосы, местами заплетённые в тугие косицы, грязно-серой рамой обрамляли его лицо, будто высеченное из камня и потрескавшееся с годами. Если считать каждую морщинку за год, по аналогии с кольцами на срезе дерева, то мужчина родился не меньше сотни лет назад. А ещё у Дарта были примечательные брови — густые такие, в которых каждая волосинка жила собственной жизнью, и они всё торчали в разные стороны, словно поссорились и не желали друг с другом общаться. Седая борода вела себя куда послушнее и неухоженной паклей спускалась на мужскую грудь.

Длинная темно-серая накидка, подвязанная на поясе куском верёвке, служила ему одеждой и, насколько я поняла из воспоминаний Эллии, была его любимой вещью. В другом виде девушка его никогда не видела.

— Хотел бы добить, давно бы это сделал, такой бестолковой и доверчивой главы рода земли Гэррош ещё не знали, — пробурчал старик, и задумчиво бороду свою погладил.

— Не вы давали мне жизнь, не вам её и забирать, — попробовала я хотя бы сесть, потому что, лёжа на сырой земле, как-то неудобно было своё право на жизнь отстаивать, не солидно, что ли.

— Ишь ты, как заговорила! Прям кровь рода запела! И чего ж ты такая храбрая не была, когда тебя помоями обливали или, когда молчать приказали о том, что ты во главе рода стала? Дура ты, Элька, как есть дура! — зло Дарт в сторону сплюнул. — Ты чего в лес попёрлась? Я тебе говорил сначала ко мне зайти, если эта гадюка чего удумает?

Я молчала. Не потому, что ответить было нечего, хотя и это тоже, а потому что мне с большим трудом сидячее положение удалось принять. Тело словно деревянное было, и каждое движение тупой болью отзывалось. А потом я свои руки увидела и в какую-то прострацию впала — это не могли быть руки молодой девушки. Огрубевшая кожа, покрытая мелкими царапинами, синяками, ожогами; неровно обломанные ногти; мозолистые ладони и вены, набухшие под тонкой кожей и проступающие синими нитями, которые пульсировали, словно живые, рассказывая историю каждого поднятого ведра, каждого выполотого сорняка, каждой сшитой вещи или отскобленной до блеска кастрюли. Эти руки не боялись грязи, не чурались тяжести и сложной работы. Эти руки были сильными, умелыми и способными на многое, но это не были руки главы рода. Они не были приспособлены к плетению магических схем, их не украсишь кольцами или драгоценными перстнями и их не протянешь для поцелуя.

Слёзы сами полились из глаз, выплёскивая наружу всё то, что сложным орнаментом переплеталось внутри — моя жалость и сострадание к Эллии и отголоски её чувств, которые затихающим эхом растворялись в вечности.

— Элька! Опять ты сопли распустила! Думаешь, слезами делу поможешь? — зло проскрипел Дарт, и клюкой опасно близко от моей ноги по земле стукнул.

Старик был прав. Слезами делу не поможешь, но всё равно легче стало.

Слёзы утёрла, сопли подтёрла, чтобы некоторые на этом внимание не акцентировали, и прищурившись на Дарта, ответила:

— Не помогу, но и в минутной слабости нет ничего позорного.

— Главе рода Гэррош не позволено иметь слабости, и так уже всю память в болоте утопили, а уж о возможностях и знаниях и вовсе молчу! Руку давай, бестолковая… — рассерженно прошипел мужчина и протянул свою руку, за которую я с готовностью ухватилась.

Не ожидая такой силы и ловкости от дряхлого старика, я лишь испуганно пискнула, буквально взлетела в воздух и оказалось прижатой к дереву. Глаза Дарта ледяными стрелами в меня вонзились, а его клюка мне в грудь упёрлась, буквально в ствол меня впечатывая и дыхание выбивая.

— Ты кто такая, а? — едва не зарычал он в мою сторону.

— Эллия Гэррош, — едва слышно в ответ прохрипела, а потом, куда более уверенно сказала. — Я Эллия Гэррош, глава рода Гэррош!

Ситуация была бы забавной, если бы не было так страшно. Старик был сухонький, но крепкий, постоянно сутулился и едва доходил мне до плеча, но его клюка с силой мне на грудь давила и угрожающе к горлу ползла. Пусть с высоты своего роста и я смотрела на Дарта сверху вниз, но вот ситуацию определённо он контролировал. Откинуть палку мне не составило бы большого труда, но она тут же могла мне на голову без сожалений опуститься, уже навсегда жизни лишая. Интуиция нашёптывала, что рука старика не дрогнет, и грустить, в случае чего, обо мне тоже никто не будет.