Развод. Свободна по собственному приказу (СИ) - Шер Ирма - Страница 16

Я знаю, где он был. Я знаю, что он делал. Я знаю, и это знание давит на грудную клетку так, что невозможно вдохнуть полностью. Расправить легкие, что будто смялись.

Тело онемело. Руки, плечи, что-то глубоко внутри, всё стало ватным, далёким, чужим. Как будто я уже ушла из себя, а оболочка осталась лежать тут. Ровно, тихо, с закрытыми глазами.

Он засыпает быстро. Дыхание выравнивается через несколько минут. Спокойное, глубокое, без малейшей трещины. Спит с чистой совестью, без грамма вины. А может он уже и думать перестал, что я думаю, лежа на своей стороне кровати, когда он вот так возвращается домой.

Я лежу и балансирую на тонком как лезвие краю. По одну сторону — слёзы, крик, всё то, что копилось неделями. По другую — пустота. Холодная, почти спокойная, леденящая душу.

Это не любовь.

Я повторяю это себе медленно, как повторяют то, во что нужно уже, наконец, поверить. Любовь — это не то, что сейчас происходит. То, что сейчас — это мучение. И я прохожу через него сама. По собственной воле. Каждый день выбираю остаться и каждый день получаю вот это.

Больше не хочу.

Утром он уходит рано на службу, всегда служба. Я слышу, как закрывается дверь, и только тогда позволяю себе выдохнуть по-настоящему. Лежу ещё несколько минут, глядя в потолок. Потом встаю, одеваюсь, беру пакет и иду в магазин. Потому что жизнь требует элементарного, даже тогда, когда внутри всё разобрано по кускам.

Его я вижу в дверях.

Егор выходит из подъезда в тот самый момент, когда я подхожу. Секунда и мы стоим друг напротив друга в узком дверном проёме, и деться некуда.

— Варя. — Он произносит моё имя так, как будто оно весит что-то. Как будто держит его в руках осторожно.

— Привет, — говорю я и пытаюсь пройти мимо.

— Подожди. Я провожу. Дай сумку.

— Не надо, она лёгкая.

— Дай сумку, Варь.

Но я не сдаюсь. Ему ничего не остается, как просто идти рядом. Молча, не касаясь даже случайно моего плеча, просто рядом. Шаг в шаг. И это молчание почему-то хуже любых слов. Я смотрю прямо перед собой, считаю плитки под ногами, дышу ровно, размеренно, потому что если я перестану контролировать дыхание, то перестану контролировать всё остальное.

Мой зыбкий мир рухнет окончательно. Добьет меня бременем обстоятельств.

Внутри дико больно. Не от него. От вчерашней ночи. От запаха чужого мыла. От гула, который так и не утих к утру. И его присутствие рядом – это что-то тёплое, живое, молчаливое. И именно это, почему-то делает эту боль острее. Как будто вскрывает что-то, что я старательно держала закрытым.

Память не спрашивает разрешения. Она просто приходит образами, ощущениями, голосом. Его голосом, но только другим, пятилетней давности, когда он говорил совсем иначе. Когда я думала, что знаю, что такое, когда тебе хорошо рядом с человеком.

Слёзы наворачиваются сами. Я не успеваю их остановить, только моргаю чаще, смотрю вверх, в серое небо, как будто это поможет.

У двери подъезда он останавливается.

— Варя. -- Я не оборачиваюсь. — Варя, посмотри на меня.

— Егор, спасибо, что проводил. Хотя я не просила…

— Ты зажимаешься, когда он рядом. — Его голос тихий, без обвинения, без нажима. Просто факт, который он произносит аккуратно. — Я вижу. Уже не первый раз. Я волнуюсь.

Я замираю.

Потом поворачиваюсь к нему медленно. И смотрю на него так, как умею смотреть, когда хочу, чтобы человек отступил. Холодно. Ровно. Насквозь.

Он делает шаг назад. Почти незаметно. Но делает.

— Это не твоё дело, Егор. Это моя жизнь. Я живу её так, как считаю нужным.

Я разворачиваюсь к двери. Но он не уходит.

— Посмотри на меня. — Повторяет он тихо, но твёрдо, показывая свою неотступность. — Ты же знаешь, я вижу, когда ты врёшь.

Я отворачиваюсь. Не чтобы скрыть, а чтобы не дать ему увидеть то, что уже и так слишком близко к поверхности. Но он делает шаг вперёд, ставит руки по обе стороны от моего лица, закрывая выход. И у меня нет выбора. Я поднимаю на него глаза. Мне тяжело это дается, даже на физическом уровне.

Он читает меня сразу. Всё и за секунду. Я вижу, как его лицо меняется. Он так близко, что я чувствую тепло от него, и что-то внутри рвётся ему навстречу, против воли, против всего. Рвётся, потому что помнит. Тело помнит, даже когда разум запрещает.

Внутри громкий хруст. Тупая боль в каждой клетке.

— Варь. — Его голос становится другим. Серьёзным, с металлическими нотками, которые я не слышала раньше. — Он с тобой груб? Ты только скажи.

И тут мне становится смешно. До слёз. Горько настолько, что скулы сводит, и по-настоящему истерично смешно.

— Неужели тебе сейчас есть до меня дело, Егор? — Я слышу свой голос. Он тихий, ровный, и в этой ровности столько боли, что она сама меня пугает до дрожи в теле. — Ты сказал мне жить своей жизнью. Я и живу. И тебя она больше не касается.

Он отшатывается.

Я вижу, в его глазах что-то темнеет. Тяжёлая тень ложится на лицо, затягивает чернотой, заостряет скулы. Он узнал эти слова. Свои слова пять лет назад, сказанные в другом месте. Он помнит. Я вижу по тому, как он сжимает кулаки до белых костяшек, до боли.

Я открываю дверь и захожу в подъезд.

И закрываю её перед его лицом.

Егор.

Пять лет назад.

Кольцо лежит во внутреннем кармане уже три недели.

Я не достаю его. Просто знаю, что оно там. Небольшое, с одним камнем, без лишнего пафоса. Я выбирал его так же, как выбираю всё остальное в своей жизни. Долго, молча, без спешки.

Пока не почувствовал: вот оно. Консультант что-то говорила, я уже не слушал. Я уже знал.

Варя.

Я не умею говорить красиво про любовь. Не обучен, не та школа. Но я знаю точно, когда она рядом, у меня внутри становится тихо, спокойно. Это не пустота, от которой хочется волком выть, это покой, что она мне дарит своим присутствием рядом.

Как после долгого марша, когда, наконец, снимаешь снаряжение и просто дышишь. Она открытая, без брони, без второго дна, без той постоянной готовности к удару, которая въелась в меня намертво за годы службы. Смотрит на людей прямо. Смеётся по-настоящему. Говорит то, что думает, без наигранности.

Я смотрел на неё и думал одно: как она такой осталась. В этом мире. Такой невинной, чистой, искренней.

Приказ пришёл в пятницу.

Специальное задание. Сроки открытые. Я читал бумагу стоя. Старая привычка, когда информация тяжёлая, лучше стоять. Перечитал дважды. Сложил. Убрал в папку. Потом долго стоял у окна и смотрел во двор, не видя ничего перед собой.

Антон узнаёт в тот же вечер. Мы сидим на его кухне, в съемной квартире однушке, он наливает, я игнорирую.

Он смотрит на меня через стол, будто сейчас скажет то, что я и так знаю. Просто молчу, потому что не хочу эту слышать.

— Ты хотел предложение делать, — говорит он, без вопроса в тоне.

— Да.

— Перед таким заданием. — Он наклоняется вперёд, ставит локти на стол. — Егор. Ты вообще думал, что ты с девочкой делаешь? Она красивая, живая, ей всего двадцать, жить только начинает. А ты к себе привяжешь и что? Она будет сидеть, ждать? Год? Три? А если не вернёшься… она кто тогда? Ни вдова, ни свободная. — Он замолкает. Потом тихо, почти без интонации: — Это не любовь, Егор. Это чистый эгоизм. Ты о себе думаешь, не о ней.

Эгоизм.

Я иду домой пешком, через весь город, в темноте, под мелким дождём. Мне надо двигаться, когда думаю. Антон сказал вслух то, что я три недели не давал себе додумать до конца. Останавливал на полпути. Потому что дальше только обрыв. Прыжок без страховки.

Она будет ждать. Я знаю Варю. Она будет ждать молча, без ультиматумов, без сцен, без истерик. Будет жить в этом ожидании, как в душной комнате без окон. А я могу не вернуться. Это не страх — это арифметика. Жёсткая, без скидок. Я знаю статистику. Я знаю, какие бывают задания с открытыми сроками.