Развод. Свободна по собственному приказу (СИ) - Шер Ирма - Страница 10

Он снова за меня всё решил. С заботой. С правильными словами. Не заметив, что я стояла рядом и тоже что-то чувствовала по этому поводу.

Телефон звонит снова. На этот раз Антон достаёт его, смотрит на экран дольше, чем нужно. Принимает вызов, долго слушает. Лицо ровное, без эмоций. Потом сбрасывает вызов и убирает телефон в карман.

— Поехали домой. Поздно уже.

Он разворачивается. Я стою секунду и смотрю на огни, что отражаются в мокром асфальте, на наши с ним отражения, такие близкие и такие параллельные и иду следом.

Его рука снова ложится мне на плечо. Тёплая, тяжёлая, привычная.

Я думаю: он умеет делать всё правильно. Ужин, вопросы, внимание, тепло. Он умеет быть рядом так, что это чувство оседает на коже. Но есть места, куда он не заходит. Места, где я стою одна и жду, что он постучится.

Он не стучится. Просто не знает, что там дверь.

Антон привозит меня в больницу, но не поднимается со мной. Так и стоит у входа, прислонившись к холодной стене, засунув руки в карманы. Картинный, собранный, непробиваемый.

— Я здоров. Мне это незачем, — говорит он, не глядя на меня. — Иди. Я здесь подожду.

Я не спорю. Просто киваю и вхожу одна. Как всегда.

Врач, женщина средних лет, осматривает меня привычно, без лишних слов. Я лежу на кушетке и смотрю в белый потолок. Считаю трещины. Их три. Одна длиннее остальных, тянется от угла к центру, как разлом на фарфоре. Красиво, и в то же время страшно.

— Направление на анализы, стандартный набор, — говорит врач, протягивая мне бумаги. — Фолиевая кислота, витамин Д, магний. Через пару дней будут готовы результаты. Вам позвонят.

— Спасибо, — улыбаюсь я.

Вежливо. Красиво. Но пусто.

Она смотрит на меня чуть дольше, чем нужно, и в этом взгляде мне чудится что-то похожее на понимание. Но я встаю, беру бумаги, складываю их ровно пополам. Будто это мой билет на следующую станцию.

— Всего доброго.

На улицу я выхожу ровно через тридцать минут. Антон уже здесь. Стоит у машины, смотрит в телефон, но когда слышит мои шаги, поднимает взгляд. И в этом взгляде читается живой интерес. Настоящее беспокойство, которое он так не прячет за всем остальным.

— Ну как всё прошло?

— Всё стандартно, — говорю я. — Осмотр. Анализы. Через пару дней придут результаты.

— Варь. — Он делает шаг ко мне, и я чувствую, как воздух между нами уплотняется. — Всё хорошо? Говоришь так, будто тебе всё равно.

Он берёт меня за плечи обеими руками, крепко, почти резко, и поворачивает к себе лицом. Его пальцы сильные, тёплые, я чувствую сквозь ткань куртки, и от этого тепла мне почему-то становится больнее, а не легче.

Он впивается в меня взглядом. Ищет что-то в моих глазах, пытается рассмотреть ложь раньше, чем она успеет сорваться с моего языка. Мы стоим так близко, что я чувствую запах его одеколона. Знакомый, терпкий, почти родной, и ненавижу себя за то, что он всё ещё действует на меня. До сих пор. Даже сейчас.

— Всё хорошо, — повторяю я. — Просто я через это уже проходила. И ты знаешь.

— Знаю. — Его пальцы чуть сжимаются, и я чувствую это давление в каждой косточке. — Но это ничего не меняет. Ты какая-то... отстранённая. Будто это тебя не касается.

— Потому что я не знаю, что ты хочешь от меня услышать, Антон. – Сама же и хмурюсь от правдивых слов.

— Это проблема, Варя. — Голос его становится тише, жёстче, как натянутая струна перед обрывом. — Ты не можешь мне родить ребёнка. Это проблема.

И вот оно.

Маленькое «мне». Не «нам». Не «у нас». А «мне».

Я стою и физически чувствую, как что-то внутри меня начинает крошиться. Тихо, почти беззвучно, как старый фарфор под пальцами. Земля под ногами остаётся твёрдой, но, мне кажется, я теряю её. По сантиметру, по миллиметру.

Его слова летят в меня, будто камни в спокойную воду, и круги от них расходятся всё шире, задевают те берега, куда я давно запретила себе смотреть.

Его интонация, вот что добивает меня окончательно. Ни слова даже, а именно она, холодная, почти клиническая, как диагноз, который зачитывают без сочувствия. Я слышала этот голос раньше. В стерильно белой палате, под люминесцентным светом. Только тогда это был чужой врач.

А теперь — это мой муж.

Тело деревенеет. Будто кто-то выкачал из меня всю кровь и заменил её ледяной водой, которая медленно, волна за волной, добирается до самых кончиков пальцев. Они покалывают, мелко, настойчиво, почти невыносимо терпимо.

Я сжимаю крепче бумаги из кабинета, пока ногти впиваются в сложенный лист, и этот маленький укол боли, единственное, что держит меня здесь, не даёт рассыпаться прямо на этой улице, под этим равнодушным мартовским небом.

На меня накатывают чувства из прошлого. Всё разом. Без предупреждения, без пощады. Боль. Страх. Больничный потолок с такими же трещинами, как сегодня. Телефон в руке, который был бесполезен в те минуты, и гудки, длинные, пустые, бесконечные. И ощущение такой оглушительной пустоты внутри, что, кажется, она была больше меня самой. Она поглотила всё, что было раньше, и оставила только еле видный контур. Оболочку. Улыбающуюся, вежливую, удобную оболочку.

— Это нечестно, Антон, — говорю я, и голос мой звучит глухо. — Сваливать всё на меня одну.

— Я не сваливаю. Я говорю о факте.

— Факт. — Слово выходит с привкусом горечи, острой, будто осколок стекла на кончике языка. — О чём я вообще говорю. – Усмехаюсь с грустью, от которой хочется плакать. -- Я всегда одна с этим. Одна, как тогда, так и сейчас.

Он получает в ответ ту самую боль, которую только что разворошил во мне. Грубо, без предупреждения, будто сунул горящую палку в осиное гнездо и удивился, что получил в ответ. Я смотрю на него и впервые вижу нас обоих по-настоящему. Без прикрас, без фильтров, без того тёплого света, в котором я так любила рассматривать нас вместе. Двое на мартовской улице, друг напротив друга, с оголёнными нервами вместо кожи. С него слетела маска идеального мужа. С меня розовые очки.

И то, что под ними некрасивое. Но настоящее.

— С кем ты был тогда? — вырывается у меня, прежде, чем я успеваю остановить себя. — Когда я лежала в больнице и звонила тебе?

Тишина.

Не просто тишина, а тяжёлая, плотная, как заряженный воздух перед грозой. Я вижу, как меняется его лицо. Послойно, как будто с него сдирают одну маску за другой, и под каждой, новая.

Ноздри раздуваются от частых, рваных вдохов. Кадык дёргается, он сглатывает медленно, с усилием. Взгляд становится острее, холоднее, отточенным и опасным, как обнажённый кинжал.

А в глазах, где раньше были тёплые искорки, теперь обжигающий лёд.

Желваки медленно, тяжело перекатываются под кожей. Один раз. Другой.

Он молчит слишком долго.

— Поехали домой, — цедит он, наконец, сквозь плотно сжатые зубы. — Мне на службу пора.

Он проходит мимо меня. Не касаясь, не глядя, будто я уже стала частью пейзажа и идёт к машине. Его шаги твёрдые, ровные, уверенные. Ни тени сомнения. Ни секунды колебания.

Я стою и только сейчас замечаю, что всё это время не дышала. Воздух выходит из лёгких медленно, с усилием, будто я только что вынырнула с самого дна и ещё не решила, хочу ли обратно на поверхность.

Я задела его. За что-то настоящее, живое, тщательно спрятанное. За что-то, о чём он не скажет никогда, ни за что, ни при каких обстоятельствах.

И это его молчание страшнее любого ответа.

Потому что молчание — это уже почти признание.

В машине мы едем тихо. Городок проплывает за окном. Знакомые заборы, знакомые деревья, знакомая жизнь, равнодушная к тому, что только что произошло, между нами. Я смотрю на своё отражение в стекле и думаю, что всё, кажется, осело. Вернулось в привычное русло.

Но я еще не подозреваю, что через несколько минут буду готова провалиться сквозь землю.

Машина останавливается у дома, и Антон глушит двигатель. Тишина между нами такая плотная, что её, кажется, можно резать ножом. Он выходит первым. Не открывает мне дверь, не подаёт руки. Просто выходит и идёт к подъезду, как будто последнего часа не было вовсе в нашей жизни. Как будто ничего не было.