Возвращение Синей Бороды - Пелевин Виктор Олегович - Страница 14

Жиль де Рэ отвечает так же.

Возникает новая проблема. Голгофский не знает латыни. Он слышит рокот хрипловатого голоса де Рэ. Вот только он не понимает собственных латинских фраз.

Голгофский вспоминает, что маленький Дхаммаруван тоже не понимал смысла собственной начитки – а когда вырос, стал монахом и выучил пали, его способность к «древней» рецитации исчезла…

Голгофский не планирует учить латынь. Однако во время исповеди Жиль де Рэ не только говорит. Он рисует на листе пергамента странный чертеж (все необходимые инструменты приносит монах-кармелит – и Голгофский дивится виду средневекового циркуля).

Сначала де Рэ рисует окружность. Затем пишет:

Голгофский не понимает устную латынь, но это он переводит без труда: «круг в две туазы, начертанный на полу». Туаза – старофранцузская мера длины, примерно два метра. Значит, речь идет о круге диаметром в четыре…

Голгофский вспоминает, что Прелати и де Рэ чертили на полу круги во время своих колдований.

Но рисунок не закончен. Жиль вписывает в окружность равносторонний треугольник. Затем чертит диаметр, перпендикуляр к диаметру, и так далее – это довольно кропотливая работа. В результате окружность делится на девять частей. Жиль де Рэ берет чертежный уголек, линейку, и вписывает в окружность странную фигуру…

Голгофский знает ее, и хорошо. Это эннеаграмма – ее ввел в современный обиход Георгий Гурджиев, и с тех пор сложно найти ответвление оккультной говнопсихологии, где этот рисунок не использовали бы для монетизации чужой дурости. Но Гурджиев жил в двадцатом веке, а де Рэ – в пятнадцатом… Однако теперь Голгофскому кажется, что именно эннеаграмму он и видел на полу, уставленном дымящимися глиняными горшками.

Голгофский изумлен и заинтригован.

Эннеаграмма состоит из многократно пересекающихся линий, вписанных в круг. Де Рэ выбирает семь точек пересечения (принцип отбора непонятен – получается несимметричная структура) – и ставит на каждой метку.

Затем он берет перо и пишет снизу:

Жаровни с магнетитом…

В материалах процесса использовалось выражение olla terrea – «глиняный горшок». В такие горшки де Рэ и Прелати насыпали горящий уголь, а затем бросали сверху алоэ, благовония и магнетит. Жаровни – это, скорей всего, просто другое обозначение этих горшков. Но упомянут только магнетит… Возможно, остальные ингредиенты не так важны?

В конце беседы, когда исповедь завершена, Жан Жувнель ненадолго переходит на среднефранцузский.

Жан Жувнель просит Жиля де Рэ торжественно подтвердить, что тот согласен на нарушение тайны исповеди и таково его свободное и обдуманное решение. Жиль подтверждает, и в доказательство осеняет себя знаком креста.

– По твоей доброй воле, сын мой, – говорит исповедник Жан, – я разделю свое тяжкое знание с братом Жаном Блуином, наместником инквизитора… Он сохранит твою исповедь и твой чертеж в надежном месте для тайного назидания грядущих инквизиторов… Ego te absolvo a peccatis tuis in nomine Patris et Filii et Spiritus Sancti…»[11]

Голгофский не может точно воспроизвести среднефранцузскую речь, но понимает ее общий смысл, потому что знает французский язык. Однако возникает много вопросов.

Автор в курсе, что средневековый католический священник охранял тайну исповеди весьма ревностно. Карой за ее раскрытие было отлучение от церкви.

Разглашена она могла быть только с личного и свободного согласия исповедавшегося – его де Рэ и дал.

Запись исповеди тоже возбранялась, но если это делало лицо, не связанное обетами исповедника, формальной проблемы не было. Только зачем все это?

«Вероятно, – думает Голгофский, – какие-то детали в зверствах де Рэ нельзя было помещать в общедоступный протокол. Возможно, речь шла о способах вызова духов, которыми могли воспользоваться чернокнижники. Жан Жувенель говорил про тайное назидание грядущим инквизиторам… Видимо, исповедь де Рэ содержала секрет, который священники не хотели делать публичным…»

Голгофский размышляет, что делать дальше – и вспоминает про загадочного американца, встреченного в Шантосе. А что, если тому что-то известно?

Именно здесь наш автор совершает действие, приводящее в движение всю дальнейшую цепь событий.

Остановимся, оглядимся по сторонам, перекрестимся, отдышимся – и вперед.

Голгофский рисует эннеаграмму вместе с крестиками и латинской надписью – и посылает ее Роберту по электронной почте.

Ответ приходит через десять минут.

«Мы должны срочно встретиться в Нанте. Поездка будет оплачена. Виза ждет во французском посольстве. Ваш друг Роберт».

У Голгофского еще действует прежняя виза. Судя по широким возможностям Роберта, человек он не простой и, скорей всего, имеет отношение к американским спецслужбам.

Доложив о происходящем своим кураторам из ФСБ, Голгофский получает отмашку на контакт. С их точки зрения, это безопасно: наш автор не знает никаких актуальных на сегодняшний день секретов, но может выяснить об операциях «партнеров» что-то новое.

Голгофский собирает сумку и через обычную ж*пу вылетает в Нант.

Встреча происходит в непримечательном ресторане.

– Мы искали исповедь Жиля де Рэ, – говорит Роберт за обедом, – потому что знали из других источников, что она была записана Жаном Блуином и спрятана в тайном месте. Понятно, что через шесть веков найти какие-то следы этого священника сложно. Он умер вскоре после казни де Рэ, и мы предположили, что исповедь так и не попала ни к кому в руки – иначе ее содержание было бы известно. Значит, она до сих пор где-то хранится. Но о Жане Блуине осталось мало сведений. Он известен в основном тем, что участвовал в процессе маршала…

– А документы Доминиканского ордена? – спрашивает Голгофский. – Помощник нантского инквизитора – это серьезная должность.

Роберт отрицательно мотает головой.

– Ничего не осталось, – говорит он. – Возможно, конечно, что нам помешали и скрыли информацию, но…

– Кто осмелится мешать ЦРУ? – делано возмущается Голгофский.

– А вы откуда знаете, что я из ЦРУ? – ощеривается Роберт.

– Я не знаю, – отвечает Голгофский. – Я лишь предполагаю. Но теперь, как вы понимаете, уже знаю…

Роберт смеется.

– Об источниках вашей осведомленности мы поговорим потом. Верно, есть влиятельные силы, мешающие нам в этом деле, так что следует соблюдать осторожность…

– Расскажите про исповедь, – просит Голгофский.

– Да… В общем, мы стали думать, где Блуин мог скрыть текст. Мы рассматривали все возможности. Варианты были самые разные – замурован в кладке Нантского собора или в доминиканском монастыре, спрятан в тайнике алтаря – например, в его основании, так часто делали. Блуин мог использовать литургическую книгу – или, например, «Сумму Теологии» Фомы Аквинского.

– Между страницами? – предполагает Голгофский. – Или… Вписать текст симпатическими чернилами?

– Зачем, – машет рукой Роберт. – В те времена переплеты книг делали из дерева, обтянутого кожей. Идеальное место для тайника.

– А много в Нантском соборе сохранилось древних книг?

– С пятнадцатого века? Несколько есть. Их проверили, но обложки сменились века назад. Мы осмотрели алтарь и алтарный крест… Ничего. У нас уже опустились руки, и тогда…

– Вы что-то нашли?

Роберт довольно кивает.

– Помог ИИ, анализировавший оцифрованные архивы. Как доминиканец, Блуин имел доступ к церковным реликвиям и сакральным предметам. А в Musée Dobrée, куда мы сейчас отправимся, хранится артефакт пятнадцатого века, записанный в каталоге как «Реликварий Блуина». Вы знаете, что такое реликварий?

Голгофский уклончиво пожимает плечами.