Возвращение Синей Бороды - Пелевин Виктор Олегович - Страница 12

Дело в том, что воспоминания о прошлых инкарнациях – частый эффект буддийских практик (так было и с самим Дхаммаруваном – когда он подрос и стал монахом, он вспомнил подробности своего античного путешествия на Шри-Ланку).

Голгофский получает складную скамеечку, позволяющую ему кое-как сидеть на мягком полу, и погружается в созерцание. Несмотря на свое многословие и любовь к подробностям, он не уточняет, в какой технике идет ретрит и кто его ведет, а ведь випассана – понятие растяжимое.

Нам не объясняют, что было медитативным объектом – дыхание, ощущения в какой-то области тела, или все возникающее в поле внимания… Но по песне Цоя «Хочу Перемен», которой участники пытаются заглушить восточную музыку с соседнего участка, можно предположить, что объектом является непостоянство феноменов – обычная тема випассаны.

Вот как пишет об этом Голгофский:

«Перемен требуют наши сердца». С тех пор, как нашу покойную Родину вдохновила на подвиги эта песня, сильно изменились и обстоятельства, и сам певец… Как искрометно пошутил в Афинах Саша Македонский, сердца получили свое. Кстати, легендарному ганфайтеру девяностых следовало бы отправиться помирать не в Афины, а в Багдад – его тезку кончили именно там. Но эстетом покойный не был…»

Перемены неизбежны. Меняется жизнь, меняемся мы. Но понимаем ли мы, насколько быстро это происходит? Голгофский насчитывает до пяти перемен в секунду, потом до десяти. Концентрация постепенно растет.

Автор несколько раз повторяет, что медитировать мешает шум на соседней даче, где восточные и южные люди отмечают многодневную свадьбу (Кратово в последние годы пользуется популярностью у гостей столичного региона). Тем не менее, ретрит полезен – Голгофский переживает интересные инсайты.

Их он описывает подробно.

«Я понимаю, что сказанное мною рассмешит опытных медитаторов, – кокетливо начинает он, – но постараюсь передать то, что испытал на пятый день. Объясню случившееся своими словами – так, как пережил…

«В обычной жизни мы реагируем на людей и обстоятельства с дефолтной позиции «добра с кулаками», на которой находимся «мы сами». Например, на соседней даче громко включается восточная музыка, ведется праздничная стрельба в воздух, раздается предсмертное блеяние шашлычных баранов, и ум быстро создает картину «понаехавших хамов», которых следует призвать к порядку…

«При этом «хамы» представляются нам чем-то внешним и объективным, существующим независимо, а наша картина происходящего – беспристрастным отражением реальности…

«Однако если обстоятельства заставляют нас долгое время слушать стрельбу и громкую восточную музыку во время ретрита, может случиться нечто, похожее на эффект от стереограммы – плоского изображения, создающего иллюзию объемного объекта при определенной фокусировке взгляда…

«Разница в том, что вы не начинаете, а, наоборот, перестаете видеть объемную и осмысленную картину, в которую до этого верили всем разгневанным сердцем – ваш внутренний взгляд вдруг расфокусируется, и иллюзия распадается на плоские зигзаги…

«Вы понимаете, что музыка, хлопки выстрелов, крики брачующихся – это просто последовательность нейтральных по своей природе феноменов, превращаемых в casus belli[10] исключительно вашей интерпретацией. Но, что гораздо важнее, сам протуберанец возмущения и поднятое на нем сиденье «неравнодушного наблюдателя» имеют в точности ту же природу. Ваша гордая «самость» – чистая условность, фигура ума, нужная лишь для сопряжения одной химеры омраченного восприятия с другой…

«И тогда вы вдруг падаете с горки, которую только что принимали за себя, и видите, что режиссерское сиденье с сидящим на нем четким пацаном – такая же не имеющая отношения к вам завитушка, как восточная музыка, свадебная стрельба, раздражение на другого и железная уверенность в своей правоте…

«До вас доходит, что с самого начала жизни вас учили собирать замысловатое объемное изображение с «собой» в центре, и с тех пор фрагменты этой комплексной иллюзии вызывают у других ее фрагментов гнев, надежду, зависть – и между полюсами батарейки каждый раз возникает напряжение гавваха… Но следует вспышка прозрения, и батарейка Матрицы становится тем, чем была всегда – хаотическим сенсорным полем, оживляемым лишь поротым с детства умом…

«Все это перестало быть «объемным и осмысленным» – и превратилось в совокупность безличных проявлений, имеющих один и тот же вкус: нечто возникает, трепещет и исчезает без следа. То, что вы принимали за «себя», было просто грыжей сознания, как бы защемлением пустоты между протуберанцами эмоций и вызвавшими их фейерверками интерпретаций, нелепой позицией ложного отождествления, на которой «вы» провели всю предыдущую жизнь… Менялись только протуберанцы и фейерверки…

«Вы» были просто ложным фокусом страдания… Вам никогда и ничего не было нужно… Вся эта жизнь с ее ипотеками, войнами, презентациями и половыми актами даже не затронула вас настоящего, и не могла… Но вы настоящий – как раз то единственное, на что вы не можете поглядеть…»

Прервем цитату – наши консультанты примерно понимают, о чем говорит Голгофский. Он, кажется, описывает разотождествление с манифестациями и падение к горизонту ноумена, характерный инсайт адвайта-аведанты (не путать с ведантой).

Непонятно только, почему наш автор переживает его на ретрите по буддийской випассане – должна же у российского интеллектуала быть хоть какая-то дисциплина ума и уважение к чужим духовным традициям? Или перед нами такая же имперская апроприация, какую идеологические дядьки Голгофского проделали с пельменями и борщом?

Впрочем, не будем придираться – в мультикультурном социуме подобные инсайты крайне полезны. Отметим этот образ батарейки, вырабатывающей пищу демонов. Он важен для дальнейших размышлений нашего автора.

Так или иначе, в сознании Голгофского что-то щелкает, и уже на следующий день ему становится доступен еще один массив воспоминаний из жизни средневекового злодея.

Нет, Голгофский по-прежнему не помнит зверств маршала де Рэ.

Он вспомнил его исповедь.

Читатель надеется, что история здесь наконец сдвинется с места, но нас ждет еще одно объемное отступление, вызванное озарениями Голгофского на ретрите. Постараемся ужать очередные сто пятьдесят страниц до пяти.

На этот раз он затрагивает тему перерождений – и весьма глубоко. Интерес понятен – человек, только что увидевший, что реален лишь ноумен, находящийся за пределами «реальности» (такая вот игра слов и смыслов), понимает зыбкость проявленного. Перед Голгофским во весь рост встает проблема, с которой сталкивается каждый буддийский неофит: если все в нас – лишь «совокупность безличных содроганий», что перерождается?

Ведь не ноумен же? Он не рождается вообще.

Будда поделил наш опыт на пять категорий (форма, ощущение, распознавание, воление и первичное сенсорное сознание – причем для Будды это не человеческий конструктор, как для поздних комментаторов, а просто пять вязанок дров, на которых пылает страдание).

Хорошо, допустим, что есть только эти пять проявлений, обуславливающих друг друга и исчезающих вскоре после возникновения. Но как тогда монах-рецитатор пятого века мог стать мальчиком с Шри-Ланки, а маршал де Рэ – Голгофским? Если перерождаться нечему?

Вопрос, что называется, на засыпку. Но Голгофский проявляет редкую интеллектуальную цепкость, чтобы не сказать изворотливость – и нащупывает ответ.

«Буддисты, – пишет он, – вряд ли смогут объяснить точно, каким образом происходит перерождение. Если вы начнете слишком глубоко теоретизировать, вам, скорей всего, будет сказано, что Будда на эту тему не распространялся… Последователи Будды не вникают в метафизику и ограничиваются практическими действиями. Они, чтобы сказать понятно для нашего гуманитарного интеллигента, не дрочат на пожаре.

«Да, минимальный понятийный аппарат в учении есть. Вам скажут про поток сознания, несущий в себе отпечатки прежних умений и навыков. Они подобны следу ноги в песке. Перерождение, с другой стороны, похоже на огонь новой жизни, зажигаемый от факела прежней (и понимать это надо в плохом пожарном смысле).