Российский колокол № 4 (53) 2025 - "Литературно-художественный журнал" - Страница 3

Раздался пустой щелчок, потом – ещё один, она хрипло рассмеялась:

– Nienawidzic! Nienawidzic!

Вторая, с залитым кровью животом, простонала:

–Daj napoj pic…[1]

Несмотря на жару, её бил озноб, лицо было покрыто бисеринками пота, тёмные волосы, выбившиеся из-под фуражки, слиплись.

– Дай фляжку ей, – сказал взводный Севе. – Всё равно недолго осталось.

Сева нагнулся над ней и бережно попробовал поднять голову. Отшвырнув фляжку левой рукой, она выхватила из-под себя нож и косым выверенным ударом располосовала Севе живот слева направо. Ещё ничего не понимающий и даже пока ничего не чувствующий Сева оцепенело вместе с нами смотрел на выползающие сизые внутренности.

Взводный полоснул по девушке короткой очередью. Вместе с пузырящейся, толчками выплескивающейся изо рта кровью она прохрипела:

–Badz przeklet…[2]

Жорку мы нашли в двадцати – двадцати пяти метрах от пулемёта. Он лежал на животе, и на левой стороне спины уже расплылось кровавое пятно. Улыбка ещё не сошла с его уже мёртвого лица. Что-то блеснуло, и взводный поднял из травы губную гармошку и бережно положил её на грудь Жорке.

– Это она его, сука, последним патроном, – прохрипел взводный и зашагал к часовне.

Вскоре мы услышали ещё одну короткую очередь.

– Так, бойцы, слушайте меня. Вы ничего не видели, понятно? Ничего! Забирайте, – он кивнул на Севу, – к деревне несите, Жорку пока здесь оставьте.

– А кто они? – не выдержав, спросил я.

– Дивизия СС «Галичина» из украинцев-добровольцев; передали, что их ещё неделю назад всех под Бродами расколошматили, а они вон где; знал, что девки у них есть, но не думал, что такие.

– А на каком языке они кричали?

– На польском. Немцы и то русский за войну выучили, а эти…

(От автора. Согласно архивным данным, в Ваффен-СС «Галичина» насчитывалось свыше тысячи девушек, отличавшихся крайней жестокостью по отношению к раненым и пленным.)

Возле дома в деревне стояла куча пленных немцев, а отдельно – примерно пятнадцать девушек в уже знакомой нам форме, молодые и некоторые даже красивые. Они весело переговаривались и курили.

Ротный громко сказал, почти выкрикнул:

– Это они ночью наших раненых… – Он не договорил, потом, справившись с собой, продолжил: – Пленные немцы рассказали, даже они потрясены.

В куче оружия мы увидели наши ППШ (прав был Жорка). Конвоировать девушек на сборный пункт вызвалось четверо бойцов. Немцев повели отдельно, а раненых отправили в медсанбат.

Сева был ещё жив. Возле него сидела та самая санинструктор, о которой говорил Жорка: дородная русская красавица в явно шитой на заказ форме, которая только подчёркивала её фигуру.

– Довезём, довезём дружка твоего, не переживай, – пропела она грудным чистым голосом.

– Жорку похоронцам не оставим, знаю, что наступать надо и времени нет, но не оставим, копайте могилу вот тут, у часовни, – приказал ротный.

– Ладанка у него материнская, – сказал я. – Надо матери отправить.

– Да не было у него матери, детдомовский он, так хотел, чтобы кто-то ждал его с войны. Отправим ладанку с медалями (восемь их у него) в детский дом, я лично прослежу. И гармошку – тоже. Играть-то он совсем не умел, для женщин держал: очень любил он их, а те его – за всё, что было в нём настоящего, мужского, да и за нрав его лёгкий, весёлый… Эх, и смерть-то принял от женщины, ей бы детей рожать, а она – за пулемёт.

Это был мой первый и последний бой. В тот же день нашу колонну на марше обстреляли из миномётов, я получил три осколочных ранения и был отправлен в полевой госпиталь. В нём я узнал, что Сева умер в медсанбате от заражения крови.

Там же, в госпитале, я узнал, что девушек тех до сборного пункта не довели, расстреляли по дороге в безымянной лощинке. Солдаты как один твердили, что они пытались бежать.

Смершевец, узнав всю историю, показно кричал на конвоирующих, хватался за пистолет, а потом тихо отправил их в ту же роту.

Меня после госпиталя отправили в Ленинград, в артиллерийское училище, а там и война закончилась. Я пытался найти родителей Севы, но не нашёл. В их квартире уже жили другие люди, которые сказали, что предыдущие жильцы переехали то ли в Ленинград, то ли в Куйбышев, но адреса не оставили.

В 1964 году я пробовал найти могилу Жорки. Развалины часовни были на месте, но никаких признаков могилы не было. Под ногами что-то хрустнуло, и я из-под листвы достал горсть позеленевших гильз. А один осколок до сих пор во мне…

Третий год идёт война, как её ни назови: конфликт, СВО, противостояние, – это война, уносящая каждый день сотни жизней, с сожжёнными городами и сёлами, пустующими полями, разрушенной энергоструктурой и сломанными судьбами миллионов.

Свой взгляд на истоки войны я подробно изложил в предыдущем очерке, «Противостояние». Главным cледствием войны, независимо от её итогов, является ненависть обеих сторон друг к другу, и, что, пожалуй, самое страшное, не к тем, благодаря кому до сих пор льётся кровь, – ненависть к народам, волею вершителей мира участвующих в этой войне.

Очень показательно, на мой взгляд, что народ России в основной своей массе не испытывает ненависти к простым украинцам – только к военно-политическому её руководству, до сих пор веря в братскую дружбу между двумя народами.

На самом деле трудно поверить в то, что на протяжении тридцати (!) лет эта дружба яростно и упорно выкорчёвывалась с устойчивым созданием образа России как злобного врага.

Сколько сегодня на Украине семей, потерявших близких, кров над головой, страну, наконец. Бездумная и оголтело злобная политика властей Украины навсегда разрушила родственные связи и сделала смертельными врагами семьи Донбасса и Крыма.

К примеру, часть родственников моей жены после событий 2018 года покинула родительский дом в Луганске, дом, в котором они росли вместе, и прервала всяческие отношения с оставшимися.

А чем измерить горе российских матерей, чьи сыновья не вернулись с полей Украины? Сколько должно пройти лет, чтобы эта ненависть утихла? Пятьдесят? Сто? Я не знаю…

У каждого человека, хотя бы раз соприкоснувшегося с этой темой, неважно, в СМИ или просто в разговорах с друзьями и знакомыми, есть своё видение войны и своё отношение к ней. В силу возраста (да просто живу долго) меня уже не удивляет то, что подавляющее большинство тех, кого непосредственно это не коснулось, воспринимает войну как нечто отдалённое, происходящее где-то там, далеко, и не с нами.

Посмотрите репортажи из залитого солнцем Киева, запруженного нарядно одетой молодёжью, забитыми ресторанами, кафе и ночными клубами, – что-то непохоже на столицу, третий год ведущую войну. То же можно сказать и о российских городах.

Основной причиной этого я считаю то, что ни с той, ни с другой стороны официально война не объявлялась, и то, что большинство до сих пор не осознаёт или не хочет думать о том, что война пришла всерьёз и надолго. Введённое Украиной военное положение не объясняет отсутствия комендантского часа, неограниченного выезда за границу отдельных категорий граждан и т. д.

Ещё более поразительное явление – это уклонение от службы в армии и дезертирство. Дезертирство присуще всем войнам и во все времена, от децимации в римских легионах до заградительных отрядов.

– Главным чувством на войне является страх, – говорил мой отец, солдатом прошедший войну. – Боятся все без исключения, и только страх, даже несмотря на неотвратимость наказания, – причина дезертирства.

Сложней обстоит дело с уклонистами, где имеет место больше причин для этого. Много сотен тысяч уклонистов насчитывалось во время Второй мировой войны, среди которых наряду с другими были как скрытые враги власти, так и просто обиженные и недовольные ею, служители культа, сектанты, пацифисты.