Российский колокол № 4 (53) 2025 - "Литературно-художественный журнал" - Страница 23

– Отвезли его в наш хирургический, что на первой линии. Там хирурги от бога.

Иван долго лежал молча. Говорить не было сил. А ему так хотелось сказать Зине: «Не такой Саня человек, чтобы просто так разбрасываться словами о столь серьёзном. Это нрав у Сани такой, лёгкий. Но серьёзнее того, что он сказал Зине, для Саши ничего быть не может». Иван смог только слабо выдавить из себя:

– Поверь ему…

Он закрыл глаза. Навалилась какая-то нечеловеческая усталость. Как когда-то, на почти непрерывном трёхдневном марше, хотелось только спать. Мысли путались, наскакивая одна на другую. Ему мерещилось, что здесь, в землянке, стоит Саня с забинтованной головой и смотрит на него. Долго ли он так лежал, он не понял. А когда открыл глаза, увидел, что Зина чуть наклонилась над ним. Она странно, не мигая смотрела на него. Губы её чуть дрогнули. Она тихо, очень тихо сказала, но он всё услышал:

– Попробую поверить. Очень хочу ему поверить… Но как ещё в себе разобраться? Себе как поверить, Ванечка?.. – Её рука легко коснулась его щеки и задержалась там.

Прошло несколько смутных для него часов. У Ивана сильно поднялась температура. Начался жар. И через какое-то время он, погрузившись в эту жаркую, удушливую и одновременно ознобную волну, перестал понимать, день сейчас или ночь, и всё, что происходит вокруг него.

Старшина Николай Охримчук полз, забирая немного вправо, к немецкому пулемётному расчёту. Он полз сейчас один. Хотя в разведку этой ночью отправлялись втроём. Они шли сначала все трое, пригибаясь, вдоль развалин. Впереди – командир их роты лейтенант Захарьев, потом – старшина, за ним – боец из их штурмовой группы, смышлёный и крепкий белорус, рядовой Савчук. Захарьев хотел провести рекогносцировку на местности для завтрашней контратаки.

Из стрелкового оружия у Николая были ТТ да сунутый в карман ватника трофейный «вальтер». Сегодня он дополнительно приладил за ремень на спине сапёрную лопатку. Обмотал её, чтобы не болталась. Почти никогда он не брал её с собой в разведку. А сегодня взял. Николай и сам не мог себе объяснить зачем. Ещё у него были аккуратно пристроенные и рассованные под ватником четыре «сталинградки» – гранаты со снятыми для ближнего боя стальными рубашками. Это если напорются на засаду и придётся прорываться.

Впервые, собираясь в разведку, или, как он сам про себя говорил, «на дело», Николай испытывал смутную, неясную ему тревогу. Да вот опять, сам не зная зачем, прихватил с собой сегодня ещё и связку гранат с крючками. Что касается этих крючков, то Охримчук в своё время подсмотрел эту хитрость у ребят-разведчиков соседней роты. «Вот ведь до чего народная советская смекалка дотумкала», – удивлялся он.

Фрицы хорошо укреплялись в домах практически полностью занятого ими города. Выбивать их оттуда часто приходилось гранатами. Для чего штурмовые группы, как правило, ночью, подкрадывались вплотную к занятым немцами развалинам, чтобы забросать их гранатами. Немцы же додумались заделывать голые оконные проёмы и проломы в стенах металлическими сетками. Для них это было удобно: огонь можно вести прицельный через сетку, а главное – от этих сеток наши гранаты просто, спружинив, отскакивали. Тогда-то одному из наших бойцов и пришла в голову светлая мысль прикреплять к гранатам самодельные крючки из проволоки. Брошенная граната цеплялась за натянутую сетку и разрывом сметала её. Внутрь к немцам летели осколки и взрывная волна. А бойцы забрасывали немцев гранатами в проделанную в сетке дыру. Конечно, оставался риск самому зацепиться за эти крючки во время броска, но об этом никто не думал.

Лучше всего, конечно, было к гранате рыболовные крючки цеплять, но их тут, в Сталинграде, рыболовном в общем-то городе, не нашлось. Подумав про рыболовные крючки, Николай вспомнил, что у него в Белагородке много было этих крючков. Они любили с отцом ходить на рыбалку. Сразу яркой цветной картинкой в памяти возникли перед ним его девочки. Он часто вспоминал их и до Сталинграда постоянно встречался с ними в своих снах. Но в Сталинграде они почти не снились ему. Многие сны в этом городе были тревожными, рваными. Часто перед самым пробуждением от короткого солдатского сна-забытья слышался Николаю настойчивый голос, объяснявший ему что-то. Пока дремлешь, всё понятно, о чём этот голос говорит, а как глаза откроешь, так и не помнишь ничего. И сколько ни пытаешься вспомнить, не получается. Было ли, не было ли.

А вчера ему очень отчётливо девочки приснились, все три. Давно такого не было. Опять, как всегда в этих снах, Николай видел поле. Пшеницу сильным ветром колышет. Только пшеница эта не золотая, а красная. Стоит впереди Олеся, а Оксанка с Аринкой чуть позади неё стоят, за руки держатся. А он к ним идёт. Медленно так, словно к ногам гири привязаны. Пытается всё ближе к ним подойти, а идти с каждым шагом всё тяжелее и тяжелее, как в гору поднимаешься. И вот что чудно. Он и во сне удивился: старшенькая, Оксана, стоит совсем маленькая. Такая, какой он её помнил, ещё когда она совсем ребёнком была. Младше Арины даже. А Арина – наоборот, вроде как совсем уже взрослая девушка. Он к ним поднялся, а они вдруг на высоком, вмиг выросшем пригорке оказались. Он их обнять пытается, но не получается никак. Арина ему говорит: «Как долго ты к нам идёшь. Смотри, я уже вырасти успела. Ну ничего, скоро встретимся, папочка». Олеся его смотрит на него и улыбается. И на Арину сегодня за её слова не сердится, как это обычно бывало в других снах. Он к ней руку только протянул – и всё исчезло.

Проснулся. Долго глаза тёр. Впервые за много времени они у него повлажнели. Старательно вспоминал, слушая дальние разрывы и грохот снарядов, до каждой мелкой чёрточки, до каждой детали, яркий и отчётливый сон свой. Очень ему хотелось назад в него вернуться. Дойти, добежать до девочек своих. Успеть хотя бы обнять их.

Сон приснился ему поздно утром, а в ночь он с Захарьевым и Савчуком ушёл в разведку. Неосторожно перебегая по снегу от одной развалины к другой, угодили они все трое под какую-то совершенно дурную, одну-единственную пулемётную очередь. Наверное, немецкий пулемётчик выстрелил в ночь, не видя никого и ни в кого не целясь. Просто так, наугад. А попал по ним. Николай почувствовал, как пуля, пролетая словно толстый огненный шмель, рванула у него на плече ватник. Левое плечо обожгло. Намокающую от крови рану сразу захолодило, но он понял, что это лишь царапина. Все трое упали одновременно. Полежав немного, не дождавшись второй очереди, Николай тихо спросил в темноту:

– Все живы?

Никто не ответил. Впереди, со стороны Захарьева, доносились какие-то неясные звуки. Сзади, где был Савчук, всё было тихо. Николай пополз вперёд и наткнулся на лежавшего на спине лейтенанта.

– Ранен? – шепнул он, приподнимаясь над командиром.

Рука попала в мокрое. Захарьев не отвечал. В мутных отсветах ночи и во вспыхивающих вдалеке огнях осветительных ракет он увидел застывшие глаза лейтенанта. Казалось, Захарьев о чём-то задумался, засмотревшись на ночное небо над Сталинградом. Шапка с его головы слетела и темнела рядом. Ветер перебирал его волосы, отчего застывшее лицо командира выглядело живым. Ниже его замеревшего в серьёзном спокойствии лица зияла разодранная рана, из которой толчками выходила густая кровь, растекаясь под ним в большую лужу и растапливая снег. Пуля попала ему в горло.

Николай закрыл Захарьеву глаза и пополз, охваченный тяжёлым предчувствием, туда, где был Савчук. Тот лежал на животе. И когда Охримчук перевернул его, невольно отшатнулся, увидев, что пуля угодила бойцу в лицо. Он быстро пополз в ту сторону, откуда прилетела очередь. Он полз и думал, как жаль, что сейчас рядом с ним нет Ивана-Волги, последнего бойца из их разведгруппы. С ним, возможно, всё было бы по-другому. Он, Волга, вообще парень удачливый. Когда они брали тот дом, Охримчук видел, как Ивана накрыло обвалившейся стеной. Защитив этим, по сути, от летевших в него мин и осколков. Только придавило его, похоже, сильно.