Российский колокол № 4 (53) 2025 - "Литературно-художественный журнал" - Страница 10

От него она потом долго не получала писем. Много позже, уже в 1942 году, нашло её письмо брата, в котором он сообщал, что жив-здоров, в конце 1941-го была расформирована его дивизия, успевшая повоевать в окружении и вырваться остатками из него, а также откатиться под Москву. А ещё писал ей Гриша, что с апреля 1942-го служит он в дивизионном медсанбате 13-й гвардейской дивизии А. И. Родимцева.

В эвакуации в Саратове Зина ходила встречать поезда с ранеными. Она помогала бригадам медиков делать перевязки, умывать и кормить раненых. Старалась делать для них всё возможное. В один из таких дней, когда она ухаживала за ранеными в эвакогоспитале, у неё на глазах умер старый солдат. Он был весь в бинтах. Умирая, тихо сказал ей: «Жаль, доченька, только одного мне: что я умираю, а так мало побил фрицев».

Тогда она окончательно решила, что обязательно должна идти на фронт, спасать раненых там. Она настойчиво этого добивалась и в середине сентября была направлена в медсанбат стрелковой дивизии, сформированной в составе резервной армии в Саратове.

Сразу по прибытии на фронт она впервые принимала раненых, совсем молоденьких ребят. Их несут, а они плачут… Оторопела она сначала: «Как так?» Потом уже поняла, что плачут ребятишки не от боли, а от отчаяния. В первый день, как их привезли на фронт, – а многие сюда добровольцами рвались – некоторые ни разу не выстрелили даже. Не выдали им, оказывается, винтовки и сразу отправили в бой. Оружия тогда не хватало на всех. А у немцев – и миномёты, и танки, и авиация. Бежали в бой кучно, товарищи падали, кто-то подбирал винтовки, гранаты, а иные так с голыми руками и шли в атаку. Как в драку. А там – танки. Тяжело им было. Но понимала Зина, что тем, кого ранило в таком бою, сильно повезло: не убило.

Своё собственное боевое крещение она получила в декабре, когда её дивизия освобождала оккупированные районы Рязанской области. Тогда ей показалось, что этот первый бой никогда не закончится.

Она металась с санитарной сумкой от одного раненого к другому под разрывами снарядов, в дыму, между воронками. Подползала к раненому, с силой разрывала на нём одежду, чтобы оголить и перебинтовать рану. Когда это не удавалось сделать руками, она надрезала ножницами и зубами рвала неподатливую ткань. Потом, перебинтовав, затаскивала раненого в воронку или в другое безопасное место. И снова отползала к зовущим, тянущим к ней руки раненым: «Ранило! Сестричка, спаси! Здесь я!»

Кто кричал жалобно. Кто звал на помощь грубо, матерясь и подгоняя. Кто молча хватался, тянул за полы шинели, за рукава. Кто плакал, а кто уже и не звал никого: откричавшись и отплакавшись, умолк навечно. А бой всё не заканчивался. От грохота, крови, от всего этого жуткого зрелища, от сжимающего горло страха она всё делала как заведённая машина, совсем потеряв счёт времени.

Но тяжелее всего было, когда их дивизии приходилось в срочном порядке отступать. Это всегда было внезапно. Только остановились. Только поставили и развернули госпиталь. Только-только под завязку загрузили его ранеными. Как вдруг – срочный приказ эвакуироваться. И они с другими санитарами начинали поспешно грузить раненых. Кого успевали, а кого – нет: машин не хватало. А командиры торопят, приказывают: «Всё! Оставляйте. Догоняйте основные части. Уходите сами!»

Зина вспомнила, как раненые на них смотрели, провожали глазами. И всё… всё читалось в их взглядах: и боль, и обида, и смирение, и прощение. Невыносимо это было. Её в такие минуты охватывало такое отчаяние, такая горечь, что казалось, не останется никаких сил жить дальше.

Кто из раненых мог подняться, тот шёл за ними. Кто не мог – оставался лежать. Иные тихо просили: «Братцы, сестрички, не оставляйте нас немцам. Лучше пристрелите…» Как же тяжело было осознавать, что никому из них она не в силах помочь. Зина боялась поднять на них глаза. И всё плакала, плакала.

Нет ничего хуже такого отступления. Потом, в те недолгие, но радостные дни, когда уже наступали, отгоняя немца от Москвы, ни одного нашего раненого не оставляли. Даже немецких раненых подбирали, перевязывали.

Но когда вспоминалось Зине, как своих раненых фашистам оставляли, так сразу руки опускались. Думала она, что никогда больше ни к одному из раненых немцев не подойдёт. Но на следующий день опять шла и опять перевязывала.

А потом она сломалась. Как тонкое деревце от сильного ветра. Сердце не выдержало. Случилось это в тот недолгий период, когда Зина работала операционной сестрой у капитана-хирурга их медсанбата. Был он примерно такого же возраста, как её старший брат, и звали его так же, Григорием. Григорий Иванович. Специализировался он на ранениях в брюшную полость. Всегда это были крайне сложные и опасные, а часто смертельные раны. По три, по пять часов могли длиться операции. Григорий Иванович вырезал кишки целыми кусками, потом долго их сшивал. Всегда внимательно проверял, чтобы не осталось ни малейшего отверстия.

Небывалая сила была заключена в этом молодом враче. Зинаиде он казался двужильным, человеком из стали. По пятнадцать часов мог он почти не отходить от операционного стола. Засыпал только на несколько минут, стоя с поднятыми вверх руками, чтобы соблюсти стерильность.

Зина, как и многие другие операционные сёстры, бывало, не выдерживала. Помнила, как приходилось стоять и стоять у операционного стола. Ноги давно отекли, и ей казалось, что они сейчас вывалятся из кирзовых сапог. Глаза до того уставали, что казалось, трудно их будет даже закрыть. И вдруг незаметно она утыкалась головой прямо в оперируемого: «Спать! Спать. Спать…»

Не верила поначалу Зина, что с такими тяжёлыми ранами человека спасти можно. А он спасал! И многих. Тяжело проходили эти операции. Лежат мальчики. Бледные лица покрыты засохшей кровью, крупными каплями пота. С застывшей на них, будто одной на всех, маской-печатью боли и страдания. Очередь на операцию на улицу порой выстраивалась. Некоторые ждут, свернувшись клубком под плащ-палаткой прямо на земле. А как трудно потом приходить в себя после таких тяжёлых ран и сложных операций! Не всем прооперированным суждено было выжить.

После операции бойцам очень хотелось пить. Зина с помощниками-санитарами «кормила и поила» их уколами глюкозы и физраствором внутривенно. Все они сильно мучались от болей. Приходилось часто вводить обезболивающее, которого всегда недоставало.

День сменялся ночью словно по заведённому кругу – в тяжёлой, практически непрерывной работе. Казалось Зине, что за пределами госпиталя уже ничего нет. Весь мир исчез, развеялся дымом. И не осталось ни света солнечного, ни деревьев, ни травы, ни птиц. И не осталось в этом мире никаких запахов, кроме пропитавших всё насквозь, неизменных и навсегда для неё оставшихся трёх запахов войны: йода, хлороформа и крови.

От такой работы, от постоянного нервного напряжения Зина сильно ослабела. Сердце порой начинало бешено колотиться, давило, сильно сжимало всю грудь. Выступала испарина, кружилась голова. Однажды она плюхнулась в обморок прямо посреди палатки с ранеными. Хорошо ещё, что не в операционной. Когда это случилось первый раз, посидела, отдышалась, воды напилась – отпустило. Потом обмороки стали повторяться чаще.

Командир их медицинского взвода, военврач второго ранга, узнав об этом, долго беседовал с Зиной. Разобраться пытался. В конце концов списал её в тыл, чтобы она восстановилась, пришла в себя. В таком состоянии нельзя было продолжать здесь работать. Да и сама Зина это понимала.

Так и оказалась она в Заволжском госпитале под Сталинградом. Тогда это ещё тылом считалось. И действительно, работая там старшей медсестрой, постепенно отошла, оттаяла, успокоилась и пришла в себя Зинаида. К тому же умудрилась, кажется, влюбиться в занесённого сюда войной раненого бойца, молодого, красивого, умного, спокойного и крепкого, с простым и светлым, как и он сам, именем – Иван.

Как странно и необычно всё получилось. Были у неё мужчины. И там, на фронте, и в госпитале. Но всё это так, ненадолго и неглубоко. По каким-то неписаным обычаям военного времени всё случалось, происходило быстро, легко и так же потом проходило. Вроде и не с ней всё это было, а война всё списывала.