Император Пограничья 23 (СИ) - Астахов Евгений Евгеньевич - Страница 20

— Расскажи мне про своего жениха, — когда, наконец, прозвучала торжественная новость, попросила Лидия, вытирая глаза.

Полина рассказала. Про то, как они познакомились и как вместе зачищали Мещёрское капище. Как он защитил её от Летуна во время Гона. Про то, как он советуется с ней по делам Костромы, не для галочки, а по-настоящему. Про то, как тот сидел у её изголовья, когда её пульс падал до четырнадцати ударов во время испытания «Малой смертью».

Впервые мать слушала не для того, чтобы оценить «партию». Не прикидывала в уме состояние рода, титулы, связи, перспективы. Слушала, чтобы понять, счастлива ли её дочь.

— Он тебя любит? — спросила Лидия.

— Он за мной прыгнул без парашюта, — ответила Полина.

Лидия помолчала, глядя на дочь долгим и внимательным взглядом.

— Значит, не дурак. Понимает, какое сокровище ему досталось.

Перед уходом мать попросила разрешения прийти на свадьбу. Именно попросила, не заявила, не поставила перед фактом. Полина согласилась.

— Полина, ты слышишь меня вообще? — Василиса щёлкнула пальцами перед её лицом.

Белозёрова моргнула, возвращаясь из воспоминаний. Отражение в зеркале смотрело на неё блестящими ореховыми глазами.

— Слышу, — сказала она. — Задумалась.

— Задумываться будешь завтра, — Василиса протянула ей букет из белых пионов. — Сейчас нужно спуститься, не упасть на лестнице и не разреветься раньше времени.

— Я не собираюсь реветь, — возмутилась графиня.

— Все так говорят, — заметила Анфиса, поднимаясь с пола и отряхивая колени. — А потом батюшка произносит «объявляю вас…» и начинается водопад.

Богоявленский собор Костромского кремля был залит солнечным светом. Высокие окна в стиле позднего барокко пропускали солнце, и золотистые лучи ложились на мраморный пол широкими полосами, в которых кружились мельчайшие пылинки. Иконостас поблёскивал позолотой, свечи горели ровным тёплым пламенем, и воздух пах ладаном и цветами.

Отец ждал у входа. Германн Белозёров в строгом тёмном костюме выглядел непривычно торжественным. Мягкое лицо, которое Полина привыкла видеть чуть растерянным или виноватым, сегодня было собранным и тихим. Увидев дочь, он на секунду замер, и что-то в его глазах дрогнуло.

Полина взяла его под руку. Ладонь отца накрыла её пальцы, и она почувствовала тепло и лёгкую дрожь.

Они двинулись по проходу между рядами. Собор был полон. Гости оборачивались, кто-то улыбался, кто-то шептался. Полина не смотрела по сторонам, она смотрела вперёд, туда, где у алтаря, выпрямившись и обхватив запястье одной руки другой, ждал Тимур.

В первом ряду слева Полина краем глаза увидела мать. Лидия сидела прямо, в строгом тёмно-синем платье с минимумом украшений. Волосы убраны в простую причёску, лицо чуть бледнее обычного, но спокойное. Когда Полина проходила мимо, Лидия улыбнулась. Полина видела, как мать сдерживает слёзы: губы сжались плотнее, подбородок чуть приподнялся, и рука на коленях вцепилась в сумочку.

Девушка кивнула в ответ и прошла дальше. Полгода назад она не знала, доживёт ли мать до этого дня. Месяцами готовилась к тому, что Лидия угаснет в палате «Тихой гавани», не узнав дочь, не произнеся ни одного связного слова, и вместо прощания останется только пустой, бессмысленный взгляд в потолок. Видеть её здесь, в ясном сознании со сдержанной улыбкой было чем-то, к чему Полина до сих пор не привыкла.

Среди гостей Полина успела заметить знакомые лица. Прохор и Ярослава сидели в первом ряду справа. Князь Платонов в сером костюме, Ярослава в светлом платье с высоким воротником, а на её руках спал маленький Михаил. Василиса уже заняла своё место рядом с Сигурдом. Анфиса тихо скользнула на скамью рядом с Гаврилой, который с непривычным галстуком выглядел так, будто его душили, и постоянно оттягивал узел пальцем. Альбинони сиял рядом с Варварой Уваровой и уже что-то энергично шептал ей на ухо, жестикулируя свободной рукой. Матвей Крестовский и Раиса Лихачёва сидели тихо, плечом к плечу. Борис, Федот, Захар. На карнизе собора, если задрать голову, можно было разглядеть чёрный силуэт ворона, нахохлившегося с видом существа, уставшего от человеческих церемоний.

Германн довёл Полину до алтаря. Тимур повернулся, и она увидела его лицо целиком: скуластое, серьёзное, с зачёсанными назад волосами и смуглой кожей. Новый костюм сидел на нём безупречно: тёмная тройка с жилеткой, белая рубашка, блестящие запонки, никаких лишних деталей. Глаза были тёплыми и незащищёнными. Такими она видела их дважды в жизни: когда он впервые её поцеловал, и когда делал предложение. Сейчас был третий раз.

Отец задержал ладонь дочери на секунду дольше, чем требовалось. Наклонился к уху и шепнул:

— Будь счастлива, Полли.

Голос у него был сиплым, и девушка, подняв глаза, увидела, как блестит влага на его ресницах. Германн попытался улыбнуться и не вполне справился: уголки губ дёрнулись вверх и тут же опали, и вместо улыбки получилось выражение человека, который изо всех сил старается не расплакаться на глазах у трёхсот гостей. Полина сжала его пальцы, и в этом коротком пожатии было всё, что она не могла произнести вслух: старая, привычная обида за годы молчания, когда он отводил глаза, пока мать кричала. И принятие этой обиды, выросшее из понимания, что отец любил как умел, а умел он плохо. Сегодня он довёл её до конца и не отступил. Этого было достаточно.

Германн выпустил руку дочери и отошёл на шаг. В его глазах стояла гордость, которую он не смог бы выразить словами.

Тимур принял её руку. Пальцы были сухими и крепкими, хватка уверенной.

Священник начал обряд. Полина слушала слова венчания, и собор вокруг неё казался одновременно огромным и камерным: голос священника отражался от сводов, свечи покачивались, и солнечный свет медленно перемещался по полу, как живое существо.

Тимур надел кольцо ей на палец уверенным движением, без дрожи, без заминки. Полина отметила это и мысленно улыбнулась: в этом был весь Черкасский. Если решил, то действовал без колебаний.

Когда священник произнёс слова о клятве верности, Тимур чуть наклонился к ней и сказал тихо, так что услышала только она:

«За тобой я бы прыгнул хоть сто раз».

Полина улыбнулась сквозь слёзы, которые всё-таки пришли, несмотря на обещание не реветь.

Банкет развернулся в парадном зале Костромского кремля. Высокие потолки с лепниной, длинные столы, накрытые белоснежными скатертями, хрустальные бокалы, вазы с пионами и ландышами. Музыканты играли что-то негромкое и торжественное. Гости рассаживались, переговаривались, звенели приборами.

Прохор поднялся первым, когда подошло время тостов. Встал, держа бокал в руке, и зал притих. Полина заметила, как несколько гостей непроизвольно выпрямились: князь имел такой эффект на людей.

— Я знаю Полину с тех пор, когда она свалилась мне на голову с дорожным саквояжем и заявлением, что сбежала от матери, — с тёплой улыбкой произнёс Прохор. — У неё не было ни плана, ни денег, ни малейшего представления о том, куда она попала. Зато было упрямство, от которого у меня до сих пор дёргается глаз. С тех пор она лечила людей, учила крестьянских детей грамоте, строила каналы и сделала то, что профессиональные целители считали невозможным. Тимур, ты получил человека, который умеет расти там, где другие ломаются. Береги её. Она этого заслуживает.

Зал поднял бокалы, зазвучали крики «Горько!».

Альбинони встал следующим, и по тому, как он откашлялся и расправил плечи, Полина поняла, что речь будет длинной.

— Дорогие друзья! — начал итальянец, и его голос разнёсся по залу с театральной мощью, заставив ближайших гостей вздрогнуть. — Позвольте мне сказать… нет, позвольте мне рассказать, потому что это история, которую вы должны услышать. История о любви, о науке и немного о… как это по-русски… follia… безумии! Да, безумии!

Он повернулся к новобрачным и воздел бокал.