Император Пограничья 23 (СИ) - Астахов Евгений Евгеньевич - Страница 2

Пятеро мужчин за столом сидели, забыв о пиве. Лёшка первым нарушил тишину:

— Я же говорил! — он треснул ладонью по столешнице. — Говорил, что Платонов нормальный мужик!

— Да замолчи ты, — шикнул Палыч.

Копейкин тихо поправил очки, снял их, протёр треснувшую линзу полой рубашки и надел обратно.

— Если ведущая главного канала Содружества говорит такое в прямом эфире, — произнёс он негромко, — значит, у неё либо есть железные доказательства, либо она только что подписала себе смертный приговор.

Никто ему не ответил. Даже Палыч.

Экран мигнул, дёрнулся полосой помех, и вместо Сорокиной появилась стандартная заставка: логотип «Содружества-24» и надпись «Технические неполадки. Приносим извинения».

Тишина за столом продержалась ровно полторы секунды, после чего грянул взрыв.

— Ага, технические, — Никифор Евсеич кивнул с видом человека, чьи худшие подозрения о мироустройстве только что подтвердились. — У них там «техник» побежал рубильник дёргать, пока баба всю правду-матку не выложила. Самая распространённая техническая неполадка в Содружестве: кто-то ляпнул лишнего.

— Архип! — заорал Палыч через весь кабак. — Переключи на другой канал!

Хромой хозяин высунулся из-за стойки и проорал в ответ:

— На какой другой? Кристалл-приёмник дешёвый, ловит только «Содружество»! Хочешь другой канал, покупай мне новый кристалл!

— Давайте скинемся, — предложил Лёшка с ядовитой ухмылкой. — Всем кабаком. Глядишь, к пенсии накопим.

— Подождём, — подал голос Кузьма, и все повернулись к нему, потому что мясник за последний час произнёс первое слово. — Починят и включат обратно.

Ждали десять минут. Палыч вертел в руках пустую кружку, забыв её наполнить. Никифор Евсеич меланхолично жевал кончик уса. Лёшка нервно постукивал пальцами по столу. Кузьма вернулся к колбасе, жуя её теперь медленнее, чем обычно, с задумчивым видом. Копейкин сидел неподвижно, уставившись на заставку.

— Её уже арестовали, — заявил Палыч уверенно. — К лысой бабке не ходи. Сказала лишнего, сейчас сидит в наручниках.

— Скорее у неё нервный срыв, — возразил Никифор Евсеич. — Завтра извинится и скажет, что переработала. Все сделают вид, что поверили

— Десять минут, — тихо произнёс Копейкин, глядя на часы, висевшие над стойкой. — Слишком много для технической неполадки и слишком мало для ареста. Происходит что-то, чего мы не видим.

— Фомич, ты иногда такое скажешь, что я потом три дня не сплю, — признался Палыч.

Маговизор ожил без предупреждения. Голубая заставка сменилась знакомой студией «Делового часа», и пятеро мужчин одновременно подались вперёд.

За столом ведущей сидел совсем другой человек. Мужчина лет сорока с щегольскими, теперь растрёпанными усами, бледный до синевы, с разбитой нижней губой и тёмным пятном засохшей крови на подбородке. Правый рукав дорогого пиджака потемнел от чего-то мокрого, ткань на груди была порвана, а рубашка под ней разодрана в нескольких местах.

— Это кто? — Палыч прищурился. — Адвокат какой-то?

— Это Суворин, — сказал Копейкин, подвинувшись ближе к экрану. — Владелец канала.

— Какого канала?

Счетовод посмотрел на бригадира долгим взглядом, словно на человека, попросившего объяснить, зачем лошади четыре ноги.

— Палыч, этого канала. «Содружества-24». Он владелец всего, что мы сейчас смотрим.

Повисла пауза. Бригадир переварил информацию, глядя на окровавленного усача в порванном пиджаке, потом перевёл взгляд обратно на Копейкина.

— И чего ему морду набили?..

Суворин между тем заговорил, и голос его звучал надломленно, но отчётливо. Он называл имена, которые ничего не говорили работягам за столом, потом даты, которые тоже ничего не значили, потом суммы, от которых у Лёшки вытянулось лицо, а Никифор Евсеич присвистнул в усы. Медиамагнат перечислял собственные заказные материалы, собственные редакционные планы, собственные подписи на документах. Палыч, медленно сопоставив происходящее, повернулся к Копейкину.

— Погоди, Фомич. Он что, сидит у себя же в студии и гадит себе же на голову?

— Именно.

— Ну… бывает, — Палыч пожал плечами. — У нас кузнец Ерошка по пьяни собственную кузню поджёг, а потом сам же тушил. Тоже, наверное, не планировал.

Копейкин тяжело вздохнул, как вздыхают люди, смирившиеся с интеллектуальным уровнем ближайшего окружения.

Потом Суворин произнёс имя, которое знали все.

— Потёмкин⁈ — Лёшка подскочил на стуле. — Он его сдаёт! Прямо в эфире! Мамочки, он князя Смоленского сдаёт!

— Погоди, погоди, — Палыч замахал рукой, требуя тишины. — Потёмкин, который Смоленский? Он же вроде нормальный был, про образование говорил, про реформы…

— Нормальных князей не бывает, — отрезал Никифор Евсеич мрачно. — Бывают те, которых ещё не успели поймать.

Суворин продолжал говорить. Описывал цепочку приказов, координацию медийных ударов, синхронизацию с военной операцией. А потом сказал слова, после которых за столом повисла совсем другая тишина.

Искусственный Гон. Потёмкин организовал нападение Бездушных на Гаврилов Посад.

Лёшка медленно опустился обратно на стул. Кузьма положил недоеденную колбасу и отодвинул её. Никифор Евсеич перестал крутить кружку.

Потому что Бездушные не относились к политике. Бездушные не имели ничего общего с бесконечными боярскими интригами, перетасовкой кресел и перераспределением чужих имений. Бездушные были тем, от чего гибли нормальные мужики, ничем не отличавшиеся от тех, кто сидел сейчас за этим залитым пивом столом. У Лёшки старший брат погиб в прошлый Гон, когда волна прошла через его деревню. У Никифора Евсеича родители до сих пор жили в Пограничье, в посёлке, обнесённом двойным частоколом, и каждую осень старик ездил туда, привозя патроны, лекарства и деньги.

— Мразь!.. — тихо сказал Палыч.

Кто именно, он не уточнил. Все и так поняли.

Суворин закончил. На его место перед камерой села Сорокина, и на этот раз никто её не перебил. Ведущая говорила о деревне Тетерино и о хуторах, где вместо людей гулял ветер. О туше Кощея с артефактом в черепе, управлявшим ордой. После Сорокиной появилось ещё несколько журналистов.

В кабаке «У Кривого Моста» стояла тишина, какой здесь не бывало со дня открытия. Архип вышел из-за стойки и стоял, привалившись к косяку, сложив руки на груди. За соседними столами мужики побросали карты и домино. Даже завзятый пьяница Семёнов в углу притих и таращился в маговизор одним полуоткрытым глазом.

Потом в кадре появился человек, хорошо знакомым каждому жителю Содружества по бесконечным новостным сюжетам последних двух лет. Он не сел в кресло, а остановился перед камерой, и по тому, как он стоял, по развороту плеч и прямому взгляду прямо в записывающий кристалл, было видно, что этот мужчина привык обращаться к большим собраниям.

Говорил Платонов коротко. Обвинил Потёмкина. Перечислил факты. Потребовал от Бастионов взять на себя ответственность за произошедшее. Сказал, что доставит князя Смоленского на суд живым или мёртвым. Предупредил всех причастных, что найдёт каждого. Потом поставил на стол какую-то шахматную фигуру, постоял секунду и вышел из кадра.

Лёшка первым ударил кулаком по столу:

— Вот это мужик!

— Посмотрим, — извозчик отхлебнул из кружки, не изменившись в лице. — Я тридцать лет наблюдаю, как одни князья жрут других, и ещё ни разу не видел, чтобы от этого мужикам лучше стало. Может, с этим по-другому будет. А может, и нет. Красиво говорить все умеют. Пиво вот только дорожает, это точно.

— Нет, Евсеич, — бригадир покачал головой. — Этот не просто говорит. Он нормальный мужик, я всегда так говорил!

— Палыч, — откликнулся Лёшка. — Ты за последний час «всегда говорил» штук шесть уже раз. И каждый раз разное.

— Это называется гибкость мышления, — с достоинством ответил тот.

Кузьма молча взял недоеденную колбасу и откусил. Жизнь, по мнению мясника, продолжалась, и колбаса не должна была пропадать при любом политическом раскладе.