Император Пограничья 22 (СИ) - Астахов Евгений Евгеньевич - Страница 4

Потёмкин встал и подошёл к окну. Ночной Смоленск простирался за стеклом привычным пейзажем: огни Бастиона на холме, силуэты башен, редкие фары автомобилей на проспекте. Князь смотрел на город, который строил и защищал всю свою жизнь, опираясь на информацию как на главное оружие, и впервые за долгие годы ощущал нечто, напоминающее тревогу.

Проблема заключалась не в самом факте строительства. Проблема заключалась в последствиях. Если Платонов запустит полноценный Бастион, он в одночасье перестанет быть амбициозным региональным князем и превратится в самостоятельного игрока стратегического масштаба, независимого от системы квот и специализаций, на которой держался весь мировой порядок. Блокада, организованная с таким трудом и стоившая столько политического капитала, утратит смысл. Князья, которых Потёмкин месяцами убеждал в опасности владимирского «выскочки», обнаружат, что выскочка больше не нуждается в их поставках. А Бастионы, привыкшие контролировать технологическое развитие княжеств через дозированные поставки, столкнутся с конкурентом, которого не смогут задушить ни эмбарго, ни дипломатическим давлением.

Как писал Макиавелли, болезнь в начале трудно распознать, но легко излечить; запущенная же — легко распознаётся, но с трудом поддаётся лечению. Он распознал болезнь поздно. Возможно, слишком поздно.

Илларион Фаддеевич вернулся к столу, налил коньяк из хрустального графина, едва пригубил и поставил бокал, не допив. Привычка. Коньяк помогал думать, когда проблема была тактической. Эта проблема была стратегической, и думать следовало на трезвую голову.

Обнародовать добытые данные было бы ошибкой, и причин тому хватало с избытком. Прежде всего, улики оставались косвенными. Совещание, на котором Потёмкин продавил решение об усилении разведки, предполагало конкретный результат: обнаружение Бастиона. Такого результата у него не было. Имелся несоразмерный грузопоток, вибрации грунта с артефакта-жучка и аномальный магический фон. Платонов без труда объяснит всё расширением добычи Реликтов, укреплением острога, геомантическими работами по стабилизации подземных пустот. Голицын с удовольствием примет любое из этих объяснений. А Потёмкин вместо того, чтобы прижать противника к стене, подарит ему бесплатную подсказку: вот что мы засекли, вот где у тебя течёт, вот что надо спрятать получше. Платонов закроет бреши в маскировке, и следующая попытка обнаружить что-либо станет многократно сложнее.

Далее. Разведку против Платонова могли вести все участники совещания, это было согласовано открыто, хотя по факту этим активно занимался только сам князь Смоленский, остальные не стали тратить время и силы. Вот только за каждой полученной уликой стояли конкретные агенты и конкретные точки доступа. Раскрыть результаты означало показать Платонову и его контрразведке, что именно Смоленск умеет и откуда черпает сведения. Глава разведки Угрюма, судя по имеющимся данным, был специалистом толковым: жучок нашёл оперативно, так же шустро вычислил подставного каменщика, затем срезал аэроманта. Дарить такому человеку карту собственных возможностей Потёмкин не собирался. Вдобавок даже если политический ущерб от обнародования окажется приемлемым, Платонов по характеру улик мгновенно вычислит методы сбора и закроет каждую щель. Сейчас у Потёмкина хотя бы имелся ручеёк информации, тонкий и ненадёжный, но позволявший отслеживать происходящее. После публикации не останется ничего.

Наконец, коалиция. Формально решение об ультиматуме может быть принято от имени всех участников совещания. На практике Потёмкин остался единственным, кто сохранил и волю, и ресурсы для противостояния с Платоновым. Ультиматум, подписанный одним князем, переставал быть позицией Содружества и превращался в личную претензию. А на личные претензии молодой владимирский выскочка отвечал предсказуемо и жёстко.

Всё сводилось к одному: предъявить косвенные улики сейчас означало растратить с таким трудом добытую информацию без какого-либо практического результата. Как говорил Сунь Цзы, когда ты способен, показывай слабость; когда ты не способен — показывай силу.

Потёмкин сел за стол и побарабанил пальцами по полированной поверхности, перебирая варианты. Можно организовать «независимое расследование» через подставных лиц. Слишком долго. Наглец к тому времени может уже запустить Бастион на полную мощность. Можно передать материалы Посаднику, подсветив риски в торговле. Нет, тот слишком тесно спелся с Платоновым, говорят, в его Академии уже появились целевые программы обучения для простолюдинов, финансируемые Новгородом. Вадбольский далеко и обожжён после истории с драконом.

Даже в собственном доме не всё было гладко. Кирилл в последние месяцы стал невыносим: подписался в Пульсе на полдюжины оппозиционных каналов, демонстративно цитировал за ужином чьи-то памфлеты о «новом укладе», а на прошлой неделе отказался присутствовать на приёме в честь делегации из Бастиона, заявив, что не желает пожимать руки людям, которые торгуют будущим отчизны. Мальчишка читал восторженные отзывы о реформах Платонова в Угрюме и не понимал, что восхищается человеком, который методично уничтожал всё, на чём строилось благополучие их семьи. С ним давно следовало поговорить серьёзно. Но не сейчас… Сейчас были дела поважнее.

Прямых союзников среди действующих князей, готовых открыто выступить против Платонова, становилось всё меньше.

Илларион Фаддеевич откинулся в кресле, машинально пригладил аккуратную бородку и посмотрел на магофон, лежавший на краю стола рядом с папкой. Был один человек, с которым он уже обсуждал координацию действий против Платонова. Тот самый собеседник, позвонивший после вторжения во Владимир и предложивший коалицию. Мягкий задушевный голос, стальные интонации под бархатом, литературные отсылки и непринуждённое давление, замаскированное под дружеский совет.

Коалиция, которую они обсуждали тогда, формально распалась после гибели Шереметьева и Щербатова. Четверо инициаторов экстренного Совета князей превратились в двоих — Потёмкина и Вадбольского, причём последний после разгрома князей Костромы и Ярославля вёл себя тише воды. Следовало признать: Платонов методично уничтожал или нейтрализовал каждого, кто вставал на его пути, и делал это с эффективностью, которая внушала, как бы выразился Суворин, «глубокое уважение, граничащее с беспокойством».

Потёмкин принял решение. Он протянул руку к магофону и набрал знакоиый номер. На третьем гудке линия щёлкнула, и знакомый голос произнёс:

— Добрый вечер, Илларион Фаддеевич. Признаться, ждал вашего звонка.

Пять месяцев назад

Стук в дверь раздался ровно через четверть часа после условленного времени. Ни минутой раньше, ни позже. Дитрих сидел за узким столом, на котором горела свеча и лежал чистый лист бумаги, и, услышав стук, мысленно отметил извечную пунктуальность комтура. Для Герхарда фон Зиверта опоздание было бы неуважением к маршалу, а преждевременное появление — признаком подобострастия. Саксонец не был замечен ни в том, ни в другом, и в этом состояла его главная ценность и одновременно главная проблема.

— Войдите, — произнёс Дитрих негромко.

Дверь отворилась. Комтур бывшей Верхлесской крепости шагнул через порог, и келья, рассчитанная на одного монаха давно минувших столетий, стала заметно теснее. Фон Зиверт был крупным мужчиной, выше маршала на полголовы, с тяжёлой нижней челюстью и светлыми, почти белёсыми глазами, которые всегда смотрели прямо перед собой, словно фиксируя мишень на полигоне. Суконная котта[1] серо-чёрного цвета сидела на нём безупречно — ни пятна, ни замятой складки, серебряный крест на груди отчищен до блеска. Кожаный ремень с простой стальной пряжкой затянут ровно настолько, чтобы ножны не болтались при ходьбе. Сапоги начищены, льняной ворот рубахи выглядывал из-под котты белой полоской, и даже она выглядела свежей, будто саксонец переоделся минуту назад.

Клинок на левом бедре — не парадный, а рабочий, с потёртой рукоятью. Другие рыцари всё чаще ходили без оружия в пределах монастыря, особенно после того, как война закончилась и Орден присягнул Платонову. Фон Зиверт продолжал носить клинок так, как носил его двадцать лет назад, когда поступил послушником. Не то чтобы он ожидал боя, просто это предписывал устав.