Император Пограничья 22 (СИ) - Астахов Евгений Евгеньевич - Страница 32

Вильгельм фон Брандт, пятидесятилетний мужчина с лысеющей макушкой и тяжёлыми руками хозяйственника, который последние двадцать лет перекладывал бумаги, считал мешки с провиантом и ругался с поставщиками. Посредственный воин по любым стандартам Ордена. Меч в его руке ходил ходуном, а дыхание срывалось после одного лестничного пролёта. Сенешаль рубанул Стригу по задней лапе, и к его чести, попал, вскрыв ороговевшую шкуру на суставе. Тварь развернулась к нему, и фон Брандт, который вряд ли убил хотя бы одного Бездушного за последние десять лет, вогнал окутанный воздушной каймой клинок ей в горло, навалившись всем своим грузным телом, вдавливая сталь сквозь плотную ткань мышц, пока лезвие не вышло с другой стороны. Стрига захрипела, замолотила лапами по камню и затихла.

Фон Брандт вытащил клинок, покачнулся и привалился к стене, тяжело дыша. Потом увидел послушника, сидевшего на полу и зажимавшего рассечённую руку. По щекам мальчишки текли слёзы, и даже сенешаль, который никогда не был знатоком человеческих душ понял, парень плакал не от раны. Он плакал оттого, что барьер не удержался.

Сенешаль подошёл к послушнику, присел на корточки рядом и хлопнул его по макушке широкой ладонью, покрытой кровью и потом.

— Ты делать достаточно, — произнёс фон Брандт на своём ломаном русском. — Это хватило.

Мальчишка поднял мокрое лицо и посмотрел на офицера снизу вверх. Вильгельм кивнул ему, поднялся и пошёл к лестнице, утирая рукавом лоб.

Около восьми вечера лазарет переполнился окончательно.

Фельдшер Стрельцов, а также орденский лекарь и санитары из числа послушников метались между койками, сваленными в трапезной монастыря — лазарет оказался переполнен, и новые раненые ложились прямо на пол, на расстеленные плащи и одеяла. Ходячих перевязывали у стен, прислонив к камню, и отправляли обратно, если те могли держать оружие. Рыцари с переломами, ожогами и рваными ранами от когтей отказывались уходить с позиций. Один из них, аэромант лет тридцати с забинтованной головой и заплывшим глазом, правой продолжал формировать воздушные удары, сбрасывая Трухляков со стены, и каждый удар давался ему со стоном, который аэромант глотал, стискивая зубы.

Рядом с ним сидел на камне послушник.

Семнадцатилетний юноша с бледным лицом и тёмным пятном на животе, которое расползалось по серой ткани рубахи, несмотря на повязку. Один из тех, кого забрали ещё из Минска: толковый парнишка, криомант, способный держать прочный барьер, что для его возраста и ранга считалось достижением. Фельдшер осмотрел его, покачал головой: «не жилец», и собирался распорядиться об эвакуации в трапезную. Однако послушник перехватил его за рукав и попросил тихим голосом, в котором не осталось ни страха, ни надежды:

— Посадите меня к бойнице. Стоять не смогу, а барьер ещё удержу.

Фельдшер замер. Посмотрел мальчишке в лицо и увидел то, что видят только медики и священники: заострившиеся черты, тускнеющий взгляд и спокойствие человека, который уже всё про себя понял. Послушник смотрел на него прямо, без мольбы, без страха, и в этих глазах читалась единственная просьба, которую фельдшер не имел права отклонить. Оба знали, чем закончится ближайший час, и оба молчали, потому что слова отняли бы у парня последнее, что у него оставалось: возможность умереть полезным.

Его посадили, прислонив спиной к зубцу, подложив под поясницу свёрнутый плащ, чтобы тело не съезжало по камню. Рядом с ним встал рыцарь с мечом, прикрывая мальчишку от когтей, тянувшихся снизу. Послушник поднял руки и выставил перед бойницей барьер, перекрывший проём ровной голубоватой плоскостью. Трухляки, лезшие по стене, бились в него, скребли когтями по магической поверхности, и барьер стоял.

Рыцарь, стоявший рядом, не засекал время. Он не знал, сколько прошло — пять минут, десять или пятнадцать. Просто в какой-то момент голубоватая плоскость мигнула и погасла, как гаснет свеча, когда догорает фитиль. Руки послушника упали на колени, голова склонилась на грудь, и тело обмякло, сползая по камню вбок.

Воин опустил взгляд и увидел закрытые глаза, запрокинутое лицо и ладони, ещё хранившие голубоватый отсвет угасшего заклинания. Мальчишка выглядел так, словно просто заснул после тяжёлой смены в конюшне. Только ткань плаща насквозь пропиталась алым, и грудь не двигалась. Рыцарь стоял над ним и чувствовал, как что-то внутри рвётся, медленно и необратимо, потому что этот молодой парень сидел здесь, умирая, и держал барьер, пока смерть не забрала его целиком, а он, взрослый мужчина в полном доспехе, стоял рядом и ничего не мог с этим сделать.

Горло перехватило, руки задрожали, и дрожь эта была уже не от усталости. Воин вцепился в рукоять меча обеими руками, стиснув пальцы до хруста в суставах, и с криком обрушился на ближайшего Трухляка с яростью, от которой потемнело в глазах, развалил тварь от плеча до пояса одним ударом, развернулся и ударил следующую, и следующую, и перестал считать, потому что считать было нечем. Разум захлестнуло горькой ослепляющей злобой, выжигавшей усталость, боль и страх. Соседний рыцарь подхватил этот порыв и швырнул огненный шар в гущу карабкающихся тел. Вслед за ним ударил третий, и ещё один, и участок стены, где секунду назад гас барьер мёртвого мальчишки, вспыхнул огнём и сталью, потому что рыцари вокруг поняли, что произошло, и отреагировали единственным способом, который знали.

Его хриплый, рваный вопль, в котором не было слов, только ярость и горе, спрессованные в один звук, перекрыл шум боя, и этот крик подхватили. Он покатился по стене от зубца к зубцу, от рыцаря к Стрельцу, от ветерана к послушнику, и через несколько секунд над монастырём стоял сплошной рёв сотен глоток, от которого Трухляки у подножия стен замерли на мгновение, словно даже их мёртвые тела ощутили то, что несла в себе эта волна.

Люди на стенах бились за саму жизнь и за всё, что она несла с собой, презирая копошащуюся чёрно-белую массу, и в их глазах горело то, чего ни один Трухляк и ни одна Стрига не могли понять. Живые. Израненные, измотанные, потерявшие друзей и братьев за этот бесконечный день. Способные чувствовать боль утраты, способные скорбеть и ненавидеть, и именно это делало их сильнее тварей, которые не умели ничего, кроме как жрать и лезть вверх по камню.

Ни одна тварь из тёмного леса не способна была понять, почему измотанные люди за каменной преградой до сих пор не сломались. Бездушные потому и назывались Бездушными, а люди на стене несли в себе то ослепительное пламя, что нельзя вырвать когтями и нельзя поглотить.

Фон Ланцберг кричал вместе со всеми. Стоял на галерее и кричал, запрокинув голову, и крик рвался из горла, надрывая голосовые связки, потому что маршал тоже был живым, и душа его рвалась вниз, на стену, выжечь тварей от края до края, испепелить сотни немёртвых тел одним ударом, сжечь весь проклятый лес на горизонте, чтобы не осталось ничего, кроме праха и тишины. Резерва, мощи, как и желания, хватило бы с избытком. Зато опыт командира, холодный и безжалостный, говорил, что Бездушные ещё не показали всего, что прячется за безмолвными деревьями, и маршал, потративший резерв на вспышку ярости, не сможет ответить, когда придёт настоящий удар. Поэтому Дитрих стоял на галерее, и единственным, что он мог себе позволить, был этот рёв, в который он вложил всё, что скопилось за день: ярость, горечь, бессилие и лицо мальчишки с полуоткрытыми глазами, устремлёнными в небо, которого тот уже не видел.

К половине девятого вечера штурмы стихли.

Трухляки отхлынули от стен, словно невидимая рука потянула их назад, к лесу. Стриги, ещё кружившие поодаль, одна за другой развернулись и побрели на северо-восток, покачивая уродливыми головами, и через двадцать минут пространство перед монастырём опустело. Осталось только поле мёртвых тел, вонявшее разложением.

Никто из защитников не издал радостного крика, потому что каждый понимал, что сражение ещё не закончилось. Бездушные не имели привычки отступать, а значит, за ними появилась достаточно разумная воля, способна усмирить бездумные инстинкты чудовищ.