Император Пограничья 22 (СИ) - Астахов Евгений Евгеньевич - Страница 2

Я сделал паузу.

— Третью я уже назвал: подготовка к финальной битве. Когда придёт время идти за Грань, на зов откликнутся не сотня усиленных солдат, а тысячи со всего мира, и каждый будет связан клятвой.

Зарецкий молчал. Скрестил руки, уставившись в пол. Щетина на щеках топорщилась, губы сжались в тонкую линию. Я не торопил его. Алхимик обрабатывал информацию по-своему — кусками, переворачивая каждый аргумент и отыскивая слабое место. Потом поднял голову.

— Логика безупречная, — признал он. — Я понимаю «что» и «зачем». Меня мучает другое.

Лицо его изменилось, стало жёстче, и я узнал то выражение, которое видел в нашу первую беседу на эту тему, когда мы сидели в его лаборатории в Угрюме и он спрашивал меня, где проходит грань между лечением и изменением самой человеческой природы. Зарецкий не забыл тот разговор. Хорошо. Я тоже не забыл.

— Я был не против готовить усиленных бойцов для вас, — заговорил он, чеканя каждое слово. — Вы показали себя человеком чести, а среди аристократов это редкость, которую можно пересчитать по пальцам одной руки. Пяти потоков мне хватило, чтобы убедиться: под вашим началом процесс идёт ради людей, а не за счёт людей. Я спал спокойно. Мы никого не покалечили. Каждый боец, прошедший через мои руки, покинул процесс живым, здоровым, обретя новую силу. Этим я горжусь.

Он сделал шаг ко мне, и голос его стал тише, злее:

— Выпустить джинна из бутылки и наводнить весь мир суперсолдатами — совсем другое дело. Я дам огромную силу людям, многие из которых не способны похвастаться даже тенью вашей принципиальности. Тем, для кого мораль — пустое слово, а этика — помеха на пути к власти. Вы отдаёте себе в этом отчёт?

Мне нравилось в Зарецком то, что он не боялся говорить мне неудобные вещи. Молодой бунтарь, который в академии дрался с аристократами, когда те задирали простолюдинов, и отказывался от выгодных контрактов, потому что не желал кланяться. Он не изменился. И именно поэтому его опасения следовало принять всерьёз.

— Ты прав, — сказал я. — Такие улучшения — огромная сила и опасность. Рисков я не отрицаю. Вот только ответь мне на один вопрос: а разве в мире уже нет огромной разрушительной силы в руках беспринципных людей?

Зарецкий нахмурился, не понимая, куда я веду.

— Магия, Саша, магия… Дар возникает преимущественно у потомственных аристократов. Знать держит эту силу как привилегию и пользуется ей для подавления всех остальных. Боярин ранга Мастера убивает крестьян — это называется самозащитой. Крестьянин поднимает руку на боярина — это называется бунтом. Разница только в том, кто сидит в судейском кресле. Простолюдин рождается без дара и живёт на положении человека второго сорта — не потому что глупее или слабее, а потому что у него нет силы, способной уравновесить чужую магию. Ты сам это знаешь лучше многих.

Алхимик дёрнул щекой. Знал. Он рос в этом мире и испытал на собственной шкуре всё, о чём я говорил.

— Улучшения Реликтами, — продолжил я, — может получить почти каждый. Не нужен дар. Не нужна голубая кровь. Нужны здоровое тело и готовность пройти курс. Понимаешь, что это значит?

— Уравнитель, — произнёс Зарецкий медленно.

— Именно. Мир сдвинется. Знать поначалу будет смотреть на улучшенных бойцов как на инструмент, на очередную игрушку для князя. Они не заметят, что в мире возникает новая сила. Сила, которая не привязана к сословию, не передаётся по наследству и не зависит от милости мага с голубой кровью. И эта новая сила рано или поздно посмотрит вокруг и задастся вопросом: а почему мы терпим порядок, при котором простолюдины живут на положении скотины?

— Насчёт наследования, — собеседник поднял палец, и в голосе его зазвучали нотки учёного, вынужденного поправить собеседника. — У нас пока недостаточно данных, чтобы утверждать, что улучшения не передаются потомкам. Первому потоку полтора года. Ни один усиленный боец ещё не завёл ребёнка после процедуры. Мы попросту не знаем, как изменённый Реликтами организм повлияет на следующее поколение. Возможно, дети усиленных бойцов унаследуют улучшения или их часть. Возможно, нет. Пока это слепое пятно.

Я кивнул, принимая поправку. Алхимик был прав, и раздражаться на его дотошность было бы глупо. Именно за эту дотошность я его и ценил.

— Учтём, — сказал я.

Зарецкий тем временем медленно покачал головой, обдумывая мои слова.

— Звучит красиво, — сказал он. — А на практике?

— На практике это похоже на создание огнестрельного оружия, — ответил я. — Порох принёс много горя. Войны стали кровавее. Людей гибло больше. И всё же порох уравнял слабого с сильным. У забитого крестьянина нашлась дедовская винтовка, и грабитель, привыкший отнимать всё безнаказанно, вдруг обнаружил, что за добычу приходится платить кровью. Гораздо проще заставить аристократов считаться с простолюдинами, когда у последних тоже есть сила.

— Идеалистично, — заметил собеседник, но без сарказма.

— Прагматично, — возразил я. — Я не утверждаю, что мир станет добрее. Мир станет сложнее. Появятся новые конфликты, новые проблемы. Кто-то воспользуется силой во зло. Это неизбежно. Вопрос в том, что лучше: однополярный мир, где аристократы с магическим даром безраздельно властвуют над всеми, или двухполярный, где у каждой стороны есть козыри и приходится договариваться?

Александр прошёлся вдоль ряда реакторов, касаясь пальцами корпусов, словно ему требовалось ощущение металла под рукой, чтобы думать. Он молчал долго, и я не мешал ему. У этого парня хватало гордости, чтобы не соглашаться слепо, и хватало ума, чтобы не отвергать аргументы из упрямства.

— Хорошо, — сказал он наконец, остановившись возле экстрактора. — Допустим, я принимаю вашу логику. Риски есть, они реальны, но альтернатива хуже. Оставить всё как есть — значит оставить простолюдинов в рабстве, а знать — без противовеса. Я этого не хочу.

— Рад, что мы на одной стороне.

Он повернулся, и я заметил нечто новое в его глазах. Огонь, который загорелся, когда я впервые показал ему оборудование, вернулся, но уже другой — не детский восторг, а холодное пламя человека, принявшего решение.

— Есть кое-что, о чём я хотел рассказать вам ещё до этого разговора, — Зарецкий понизил голос, хотя мы по-прежнему оставались одни. — В процессе работы с пятью потоками я обнаружил перспективную комбинацию Реликтов. Другой состав, другая последовательность введения. По моим расчётам, она поднимает показатели бойцов ещё на сорок-шестьдесят процентов по сравнению с базовым курсом.

Я замер.

— Ты уверен?

— Уверен в расчётах, — алхимик поднял руку, предупреждая преждевременный оптимизм. — Практических испытаний не было. Загвоздка в другом: новая комбинация слишком агрессивна для обычного организма. Её выдержит только тело, уже прошедшее базовое усиление. Получается двухступенчатая система. Сначала первый курс, потом, после адаптации, второй.

Я помолчал, переваривая услышанное. Двухступенчатая система означала преимущество, которое можно дозировать. Внешним заказчикам — первая ступень. Своим бойцам — обе.

— Это мы пока придержим, — сказал я. — Чужим правителям предложим базовый курс. А наших людей улучшим по полной программе. Пусть у моих солдат сохраняется преимущество перед теми, кого мы улучшаем для других.

Зарецкий кивнул.

— Я так и подумал, что вы скажете именно это. Есть ещё одна хорошая новость. Всё оборудование, которое здесь стоит, — он обвёл рукой зал, — может радикально изменить сам процесс усиления. Вы знаете, как я работал до сих пор? Каждый курс — три месяца ручной работы. Я сам готовил составы в полевой лаборатории, сам дозировал, сам контролировал реакции организма. Реликты толок в ступке, экстракты выпаривал на водяной бане, смешивал компоненты, полагаясь на чутьё и опыт. Качество каждой партии чуть-чуть отличалось от предыдущей. Масштаб — десятет бойцов за раз, и то с натяжкой, потому что я один, а процесс требует моего постоянного присутствия. Ремесленная мануфактура, если называть вещи своими именами.