Ссыльный (СИ) - Уленгов Юрий - Страница 37

Секунданты приняли пистолеты, осмотрели и принялись заряжать. Сабуров — привычно, по-военному, без лишних движений, споро и ловко. Калинин — осторожнее, аккуратнее. Видно было, что для него это дело не столь привычное, но руки не дрожали, и что делать, он знал.

— Кто стреляет первым? — спросил Сабуров, закончив.

Я пожал плечами, решив проявить великодушие.

— Пусть решает жребий.

Сабуров кивнул, порылся в карманах и продемонстрировал нам две пули. Одну он завернул в салфетку, завёл руки за спину, перемешал пули, зажал в кулаках и протянул обе руки Краснову. Тот, помедлив, ткнул пальцем в правый кулак. Сабуров разжал руку. На ладони лежала пуля, завёрнутая в салфетку.

— Первым стреляет Илья Андреич.

Краснов слегка воспрял духом. Первый выстрел — уже хороший шанс, особенно если руки не дрожат. Вот только это мало поможет Илье Андреичу. У него не то, что руки дрожали, его всего колотило крупной дрожью. Мне даже мерзко стало, и на какую-то секунду я даже захотел простить парня. Однако вспомнив, что именно он сказал, тут же передумал. За языком следить надо.

— Не возражаете, Александр Алексеевич? — окликнул меня Сабуров.

Я лишь пожал плечами. Первый — так первый. Судьба такая, значит.

— На позиции, господа, — скомандовал Сабуров.

Секунданты отмерили пятнадцать шагов, безжалостно шагая прямо по козодоевскому газону. Хозяин поморщился, но промолчал. Ну, ничего, Михал Василич, трава новая вырастет, а кровь дождиком смоется. Наверное.

Я скинул сюртук и повесил на спинку стула. Проходя мимо стола, подхватил свой бокал и протянул лакею:

— Будь добр, плесни-ка.

Лакей трясущейся рукой налил мне вина, расплескав половину на траву, я благодарно кивнул, отхлебнул и пошёл на позицию прямо с бокалом в руке.

Я спокойно добрёл до нужного места и повернулся. Лепаж привычно лежал в правой руке, опущенной вдоль тела. Бокал я оставил в левой. Ворот рубахи был расстёгнут, лёгкий ветерок трепал вихры.

Передо мной были пятнадцать шагов стриженого газона, а в конце этих шагов — Илья Андреич Краснов, державший пистолет так, словно тот мог укусить. Руки ходили ходуном, лицо — белее скатерти, по которой он давеча размазывал крымское вино.

Сбоку у стола застыли зрители. Компания, только что мирно обедавшая под липами, теперь стояла кучкой, и на лицах были написаны эмоции, какие бывают у людей, наблюдающих нечто, что они одновременно и не хотят видеть, и не могут оторваться.

Я отпил из бокала. И правда, чертовски хорошее вино!

— Господа, — Сабуров обвёл нас взглядом, — готовы ли? Не переменили ли мнения? Не желаете ли примириться?

Краснов дёрнулся и попытался что-то сказать, но из горла вырвалось только сдавленное блеяние, от которого даже Сабуров поморщился. Я покачал головой.

— Нет.

Сабуров вздохнул.

— Стрелять на три. Илья Андреич! Один…

Я стоял расслабленно, пистолет опущен, бокал чуть покачивался в левой руке. Где-то в голове мелькнула мысль, что со стороны, должно быть, я выглядел либо отчаянным храбрецом, либо законченным безумцем. Впрочем, в Петербурге эти понятия тоже не всегда различали.

— Два…

Краснов поднял пистолет. Рука ходила ходуном — ствол описывал круги, в которые можно было бы вписать небольшую карету.

— Три!

Грохнуло. Облако порохового дыма заволокло позицию Краснова, и пуля прошла… Где-то. Не рядом со мной — это точно. Я даже не услышал, куда она ушла — может, в дерево за моей спиной, может, в небо…

Промах. Ожидаемый, закономерный, неизбежный промах. Ну что же…

Позади меня раздался дружный выдох, словно все задерживали дыхание.

— Александр Алексеевич, — Калинин шагнул ко мне, — вы удовлетворены? Первый выстрел сделан, кровь…

— Какая кровь, Сергей Авдотьевич? Он же промазал. — Я сделал ещё глоток, опустил руку с бокалом и перехватил Лепаж. — Готов!

Калинин вздохнул и переглянулся с Сабуровым. Тот развёл руками: мол, его право. Правила есть правила.

— Один… — начал Калинин.

Я поднял пистолет. Не торопясь, плавно, как на учениях. Прицел лёг на белое перекошенное лицо Краснова, и я отдал ему должное — тот стоял. Не побежал, не дёрнулся. Стоял, зажмурившись, вцепившись в разряженный пистолет, и ждал свою неизбежную и заслуженную пулю.

Мне на секунду вновь стало жаль этого дурака, у которого хватило глупости оскорбить чужого отца, но не хватило ума извиниться.

— Два…

— Три!

Я спустил курок.

Грохнуло. Краснов медленно, как во сне, осел на траву.

Кто-то ахнул, кто-то вскрикнул, Мошнин уронил бокал. Все бросились к Краснову — все, кроме меня, Козодоева и Варвары, которая осталась сидеть, не шелохнувшись, и только пальцы, которыми она сжимала изящную ножку бокала, чуть побелели.

— Стойте! Не трогайте! — рявкнул коновал, приземистый мужик с красным лицом и руками мясника.

Он протиснулся сквозь толпу, присел рядом с Красновым, ощупал голову, отнял руку — на ладони была кровь. Все смотрели на меня. В глазах читалось: убил. Убил мальчишку за дурное слово. Зверь, чистый зверь…

Коновал поднял голову.

— Жить будет, — буркнул он. — Правда, без мочки уха. Кровит, но не опасно.

На несколько секунд образовалась мёртвая тишина, а потом её прервал дружный единовременный выдох. И следом — шёпот, переглядывания, ехидные смешки, которые кто-то ещё пытался давить, а кто-то уже и не пытался. Потому что Краснов, придя в себя и схватившись за кровоточащее ухо, поднялся — и все увидели, как на его штанах расплывалось большое мокрое пятно.

Илья Андреич Краснов, сын помещика Андрея Львовича из Узлова, обмочился.

Тут уж засмеялись в голос. Бобров загоготал в кулак, Мошнин затрясся, Сабуров отвернулся и закашлялся — но плечи тряслись. Даже Калинин, кажется, дрогнул, а на его бесцветном лице появилось подобие усмешки.

Я опустил пистолет.

— Удовлетворён, — сказал я. — Оскорбление смыто. Кровью… — я позволил себе паузу, — и не только.

Краснов, багровый, мокрый, с окровавленным ухом, развернулся и побежал. Именно побежал — как мальчишка, которого застали за чем-то постыдным. Народ смотрел ему вслед, и смех не умолкал, становясь только громче.

Ну вот и славно.

Я вернулся к столу, сел на своё место и поставил перед собой пустой бокал. Лакей уже без напоминаний подскочил и налил ещё вина. Я отпил, откинулся на стуле и прикрыл глаза. Солнце, лёгкий ветерок, шелест лип, рассеивающийся пороховой дымок… Хорошо! Уютно — как в Петербурге.

Козодоев куда-то ушёл — отдавал распоряжения, говорил с кем-то из дворни. Остальные потихоньку рассаживались по местам и гомонили, обсуждая происшествие.

Бобров пересказывал подробности Мошнину, который всё пропустил, потому что в момент выстрела зажмурился. Вершинин что-то записывал в книжечку — мемуарист, не иначе. Лихачёв молчал, глядя на меня, и я опять поймал этот его взгляд — цепкий, оценивающий, взгляд человека, который складывает картинку из деталей и пока не решил, нравится ему эта картинка или нет.

— А вы ведь не промахнулись, — раздался голос справа. И это был не вопрос — утверждение.

Я повернулся. Варвара сидела на своём месте, подперев подбородок рукой, и смотрела на меня — прямо, без улыбки, без кокетства. Но с вновь проснувшимся интересом.

— Не промахнулся, — подтвердил я. — С пятнадцати шагов я не промахиваюсь и в монету.

— Почему же вы его не убили? — она спросила это так спокойно, словно спрашивала, почему я не доел утку. Занятная, однако, девица.

— Много чести руки марать, — отозвался я, пожав плечами. — Он сам себя достаточно наказал, оконфузившись.

Варвара хмыкнула — коротко, невольно, и тут же прикрыла рот ладонью. Но глаза смеялись.

— Опасный вы человек, Александр Алексеевич, — проговорила она.

— Только для тех, кто оскорбляет мою семью.

— Великодушно, — она чуть наклонила голову. — Хотя, полагаю, вы нажили себе врага. Илья Андреич — редкой мерзости человек, — её носик брезгливо сморщился. — И он способен на любую гадость.