Оператор (СИ) - Искатель Максим - Страница 28

— Не дадим, — сказал я.

— Хорошо, — ответила Анна. — Тогда шевелитесь. Я ещё попробую посадить им южную связь. Но это уже как пойдёт.

Связь оборвалась.

В зале стало тихо.

А потом мать очень спокойно сказала:

— Ну что встали. Открывайте.

И вот после этого всё пошло без лишней суеты. Как надо.

Голос внутри снова был на месте и дальше уже никуда не денется.

До насосной мы шли быстро.

Точнее, все шли быстро, насколько можно быстро идти по мокрому тоннелю с каталкой, стариками, ранеными и одной связанной мразью, которую очень хотелось оставить где-нибудь в луже. Но нет. Коршунов пока был нужен живым. Сам от этого бесился, и меня это грело.

Тоннель вёл сначала ровно, потом пошёл под уклон. Воздух стал холоднее. Сырость полезла под воротник. Где-то далеко справа шумела вода. Не ручеёк. Нормальный такой поток. Значит, к каналу уже близко.

Я шёл в хвосте с Борисычем и всё время оглядывался назад.

Пусто.

Слишком пусто.

Голос внутри отозвался сразу:

Тыл чист.

Прямого преследования нет.

Вероятность обхода — высокая.

— Спасибо, успокоила, — пробормотал я.

Борисыч покосился.

— Опять с ней говоришь?

— Ага.

— И что она говорит?

— Что у нас сзади пока тихо. Значит, впереди будет веселей.

— Ну это и без неё понятно.

— С ней как-то официальнее.

Он хмыкнул.

— Очень нужное чувство.

Впереди колонна замедлилась. Ильич поднял кулак. Все встали.

Я быстрым шагом пошёл вперёд. Там тоннель расходился надвое. Левая ветка была сухая, с кабелями по потолку. Правая — ниже, темнее, с водой по щиколотку.

Ильич стоял посреди развилки и хмурился.

— По памяти — влево, — сказал он. — Но память у меня сейчас не та, чтобы на неё молиться.

Отец подошёл сбоку, опираясь рукой на стену.

— Не влево. Там тупик после обвала. Через правую.

— Ты уверен? — спросил я.

Он посмотрел на меня как на идиота.

— Я тут три года кабели гонял. Если и забыл, то не это.

Голос внутри сухо добавил:

Подтверждаю.

Левая ветка непроходима через сто двадцать метров.

Правая ведёт к насосной 13.

— Правая, — сказал я. — И быстро.

— Ну раз вы оба такие умные, — буркнул Ильич и махнул своим. — Колонна, вправо! Только аккуратно, там скользко.

Гера, который вёл Коршунова за ворот, сразу возмутился:

— А нельзя было выбрать дорогу, где не надо тащить эту падаль по воде?

— Можно, — сказала Вера, не оборачиваясь. — Но ты бы тогда ныл в сухом тоннеле. Какая разница?

— Есть разница. В сухом тоннеле я ною эстетичнее.

Коршунов, мокрый, связанный, с разбитой рожей, тихо сказал:

— Если бы вы меня просто пристрелили, всем было бы проще.

— Не переживай, — отозвался я. — Мы всё ещё это обсуждаем.

Мать на каталке вдруг хрипло сказала:

— Не сейчас.

Мы все непроизвольно обернулись.

Она лежала с закрытыми глазами, но в сознании. Голос слабый. Всё равно это был тот самый голос, от которого у нас с Лизой в детстве ноги сами шли домой вовремя.

— Что не сейчас? — спросил я.

Она приоткрыла глаза.

— Не стреляй его сейчас. Сначала вытащи нас. Потом уже развлекайся.

Гера уважительно кивнул.

— Очень мудрая женщина.

— Я знаю, — сказала Лиза и поправила одеяло на матери. — Поэтому ты рот закрой и иди ровно.

— А что все сегодня командуют?

— Потому что ты мешаешься.

— Ну спасибо.

Правую ветку мы прошли медленнее. Вода и правда мешала. Колёса каталки скользили, местами её опять приходилось поднимать. Пахло старой ржавчиной и чем-то химическим, как в давно заброшенной прачечной.

Я всё время держал в голове карту, но карта в голове — это хорошо, пока на стене не появляется что-то новое.

И оно появилось.

На втором повороте я увидел на бетонной стене свежую царапину. Не ржа. Не старый скол. Металл по камню недавно.

Присел.

Провёл пальцем.

Мелкая металлическая крошка.

Голос внутри отозвался:

Обнаружен след сервопривода или тяжёлого оборудования.

Давность — менее тридцати минут.

У меня внутри сразу всё стянулось.

— Стоп, — тихо сказал я.

Колонна встала.

Отец посмотрел на стену и выругался себе под нос.

— Они уже тут были.

— Обходом? — спросил Борисыч.

— Или заранее, — сказал я.

Вера шагнула ближе.

— Что за след?

— Железо прошло недавно. Тяжёлое.

— То есть Анна могла дать нам окно, а кто-то другой уже полез вперёд, — сказала она.

— Или окно настоящее, а у Романова просто длинные руки, — ответил я.

Коршунов хрипло рассмеялся.

— Доходит понемногу, да?

Я подошёл к нему близко. Почти вплотную.

— Слушай внимательно. Ещё один умный смешок — и ты пойдёшь остаток дороги без одного уха.

Он посмотрел мне в лицо и, к моему большому удовольствию, понял, что я не шучу.

— Ладно, — сказал он. — Не смешу.

— Молодец.

Мать с каталки вдруг тихо сказала:

— Тём.

— Что?

— Когда ты так говоришь, у тебя лицо как у деда.

Я даже завис на секунду.

— Это сейчас было оскорбление?

— Это было наблюдение.

Лиза фыркнула. Гера заржал в голос. Даже Борисыч улыбнулся в усы.

— Семья, — буркнул отец и отвёл взгляд.

— Очень смешно, — сказал я. — Все прям ждали момента.

Но внутри, прямо под этим коротким смехом, стало легче. На мгновение. Чуть-чуть. Иногда и этого достаточно.

Дальше пошли ещё осторожнее.

И не зря.

Насосная тринадцать встретила нас не дверью.

Запахом.

Горелая изоляция. Сажа. И лёгкий кислый след свежего дыма.

Потом был сам зал. Широкий, низкий, с двумя огромными насосами по бокам и рельсой под потолком. Половина света мёртвая. Пол мокрый. Слева лестница вверх к погрузочной раме. Справа техническая комната с выбитой дверью.

И тишина.

Такая тишина, после которой обычно бывает нехорошо.

Голос внутри сказал сразу:

В помещении недавно были люди.

Количество — от трех до пяти.

Прямой активности сейчас не фиксирую.

— Недавно, — повторил я.

Ильич поднял руку.

— Никто не растягивается. Все внутрь. Раненых к стене. Двое на лестницу. Двое к боковой двери. Быстро.

Люди пошли, но уже с явным нервом. Его я понимал. Когда место для выхода слишком тихое, любой нормальный человек начинает ждать подлянку.

Анны пока не было.

И это мне не нравилось всё сильнее.

— Где люк? — спросил я у отца.

Он показал на дальний угол под ржавой рамой.

— Под платформой. Там бетонная плита с двумя кольцами.

— Вижу.

— Но раньше она открывалась только изнутри узлом. Вручную не брали.

— Сейчас попробуем.

Марина устроила мать у стены. Положила ей под голову свернутый плащ. Пощупала пульс, потом глянула на меня.

— Далеко ещё до “вышли и зажили”?

— Ну… пока не очень.

— Я так и думала.

— Как она? — спросил я.

Марина кивнула в сторону матери.

— Живая. Голова ясная. Давление скачет. Сама не встанет. Но если не начнётся новая пляска с контуром, дотянем.

— А отец?

— Держится на характере. Это плохой источник питания, если честно.

— Сама такая, — буркнул он со стены.

— Конечно, — ответила Марина. — Но я хотя бы не вру, что мне нормально.

Вот за это я её тоже начал уважать ещё сильнее.

Я подошёл к плите под рамой.

Две железные петли в бетоне. Шов по краям. Старый служебный знак сверху.