Олигарх 7 (СИ) - Шерр Михаил - Страница 15

Ларион утверждает, что именно на таких судах несколько столетий русские ходили по морям и рекам севера Европы, а затем по сибирским рекам и морям. Они очень похожи на кочи, знакомый мне тип традиционных кораблей Русского Севера, которые я видел в Архангельске, когда возил однажды туда из Питера груз для каких-то энтузиастов возрождения традиционного поморского судостроения.

Корабли Лариона имеют небольшую осадку, всего метр. И это в груженом состоянии. Полупустые они имеют её всего в полметра, и это дает им возможность ходить по всему Амуру и Шилке до Сретенска в любой их межень.

Я успел познакомиться с ларионовскими кочами на стадии строительства. Его личный коч, на мой взгляд, очень близок к тем, на которых русские поморы и казаки осваивали неведомые просторы Севера и Сибири. Но есть небольшое отличие.

На «традиционных» кочах, как правило, две пары весел. А у личного ларионовского коча — четыре. На двух парах весел, по его опыту, подниматься вверх по Амуру — поистине адский труд.

Личный коч Лариона — маломерка, у него одна мачта, он всего десять метров в длину, и его экипажу в двенадцать человек немного тесновато.

А два других — двенадцатиметровые. За счет дополнительных метров увеличена каюта судовой команды, и это делает её более комфортной. На этих кочах, кстати, две мачты.

Если кочи покажут себя так, как их рекламирует Ларион, то к следующему амурскому сезону они будут основным средством передвижения на амурских просторах. Пока, естественно, у нас не появится достаточное количество пароходов.

Меня интересуют три вопроса. Первое — способность кочей подниматься по течению вверх. Вторая — способность противостоять ударам стихии, а разгул стихии на Амуре бывает ужасающим. И третье — как они покажут себя зимой.

В первый день мы прошли немного. Наш пароход — во главе флотилии, «Император Николай» пока следует за нами. Но завтра он займет позицию замыкающего.

Главной задачей нашего второго парохода будет обеспечение безопасности флотилии. Не должно быть оставшихся или оказавшихся без помощи. И мой главнейший кадровый принцип — людей надо беречь. Я не считаю, что владетельным особам вроде меня не надо волноваться, мол, бабы новых нарожают. И везде в моих владениях абсолютно все знают, что светлейший спросит за каждую невинно погибшую душу.

Когда-то мною были преподнесены жестокие уроки виновным в этом. И сейчас все знают, что никому это не сойдет с рук. Самое незначительное наказание, которое не минуемо последует, — кулачная расправа.

Поэтому, в частности, во всех моих владениях первое открывающееся учебное заведение — это фельдшерско-акушерская школа. Они есть везде, и везде уже нет недостатка в этих кадрах.

В моих владениях есть то, что скоро назовут охраной труда, защитой и охраной материнства и детства. В наших имениях и на заводах беременные выполняют только посильную работу на ранних сроках, дети до года — только с мамами, а при необходимости и до трех лет.

Однажды я увидел, что в одной из деревень Нарвской мызы двухлетний малыш был оставлен на попечение старших брата и сестры. Они увлеклись игрой и про малыша забыли. От беды спасло мое появление.

Нерадивые няньки и родители были безжалостно выдраны: дети с мамашей — розгами, а отец семейства получил кнутом на пару со старостой деревни. Управляющему я лично пересчитал зубы, когда он попытался оправдываться. Этот случай быстро стал известен везде, и больше ничего подобного нигде не повторялось.

Однажды Анна, вспомнив этот случай, спросила:

— Алексей, а если кто-то из нас будет виноват, то как накажешь? — её тон не оставлял сомнений в неотвратимости наказания, вопрос был — как.

Вопрос, как говорится, интересный. То, что накажу, — это однозначно. А вот как? Я, честно говоря, никогда над этим не задумывался. Почему-то у меня чуть ли не стопроцентная уверенность, что мне никогда не придется этого делать.

— Попрошу уйти, кого-то, возможно, навсегда, — ответил я после недолгого раздумья. И, ухмыльнувшись, добавил: — Мужскому роду еще и личность помну, скорее всего.

Почему-то я думаю, что Анна Андреевна наш разговор передала всем заинтересованным лицам, но ситуаций, подобных нарвской, а не говоря о более тяжелых, больше ни разу нигде не было. По крайней мере, мне об этом не докладывали. Несколько раз доходили отголоски каких-то обид на братьев Петровых, которые, по слухам, кулаками частенько что-нибудь до кого-нибудь доводят.

Первое время за океаном было достаточно много подобных инцидентов, но люди, поставленные там у руля, политику и шкалу ценностей моей светлости хорошо знали и, самое главное, целиком поддерживали. Поэтому и за морями-океанами с этим делом был порядок.

Думаю, в этом была одна из причин, почему поток желающих переселиться в наши владения не оскудевал, и на сто процентов только по этой причине был просто взрывной рост детского населения. Оснований не верить Матвею у меня нет, но то, что он написал о медицинских итогах прошедшего года, у меня слабо укладывается в голове.

На тысячу родившихся в наших имениях и рабочих поселках умерло всего трое младенцев до года. Никакой мировой статистики по этому поводу еще нет, она начнет появляться лет через тридцать. Но оценочные суждения уже есть и в России, и в Европе. Матвей считает, что наши показатели лучше чуть ли не на порядок.

Я в этом деле ситуацией не владею, читал когда-то, что в первой половине XIX века детская смертность выражалась везде десятками процентов.

А вот что точно у нас почти космос по сравнению со всем миром, так это материнская смертность.

Мои познания в акушерстве и выхаживании детей до года были далеко не дилетантскими. Жизнь, к сожалению, заставила вникать в некоторые вопросы, когда у жены и других близких мне дам, вроде сестер, жен друзей и тому подобное, были проблемы. А мое врожденное любопытство заставило узнать и многое другое.

Поэтому для XIX века я в вопросах материнства и раннего детства был дока.

После холерной истории Матвей перестал мне задавать вопросы об источниках моих знаний, и всё, что я говорил по медицинским вопросам, просто принимал на веру как абсолютную истину. А вот правильное отношение к этому делу пришлось в достаточно большое количество людей в буквальном смысле вколачивать силой.

Матвей — умница, и к своему отъезду в Америку сумел создать пусть и небольшую, но крепкую, а самое главное — верную команду единомышленников. Они быстро поняли, что уподобляться Дон Кихоту — дело совершенно гнилое, и попытка перебить обух плетью обречена на провал. Поэтому, когда они вместе с Матвеем убедились в стопроцентной правоте светлейшего князя в таких медицинских материях, спорить с твердокаменной системой европейской и российской медицины не стали.

На различных конференциях наши эскулапы, конечно, пытаются доносить до своих коллег мое мнение, которое они теперь полностью разделяют, но это, как и в холерных и тому подобных вопросах, — глас вопиющего в пустыне.

Но в моих владениях — в российских, а тем более в восточных и американских, — мой административный и финансовый ресурс огромен. Никто не смеет мне здесь даже пытаться перечить, господа.

Поэтому рожают у нас только в роддомах, причем так, как это делали в моем покинутом прошлом. Новорожденных сразу же прикладывают к груди. Диких, на мой взгляд, методов кормления уже нет совершенно. И даже появились мужчины-акушеры.

Один из результатов, вгоняющий коллег наших эскулапов в настоящий ступор, — полнейшее отсутствие в «светлейших» роддомах родильной горячки. Именно за это наши роддома так и стали называть в широких массах. По данным Матвея, в роддомах майората за пять, пять! последних лет не было ни одного случая этого страшного заболевания.

Но даже этот факт не может перебороть косность европейской медицины! Русские дикари не могут быть умнее всей Европы! Слава Богу, что хотя бы в матушке-России начинают слушать Матвея с коллегами.