Развод в 55. Простить нельзя уйти (СИ) - Спарк Мира - Страница 5

– А че вы такие, ма? Че-то случилось?

Он мгновенно считывает настроение и все что написано у нас на лицах.

Бросает вопросительный взгляд на сестру и вновь переводит на меня.

– Че такое?

– Арсюш, папа… – стальные пальцы стискивают и раздирают горло.

Как не вовремя.

Я стараюсь справиться с нахлынувшими эмоциями, но с таким диким коктейлем это сделать совсем не просто – в нем смешались любовь и страх за любимого человека и ужасающая боль от предательства…

– Арс, у папы сердечный приступ, мы в больничку, – Сашка четко раскладывает по полочкам, не касаясь темы с любовницей.

Арсений мгновенно реагирует. Он у меня не слишком эмоционален: только немного бледнеет лицо и сжимаются губы.

– Поехали на моей. Тебе, мам, не стоит за руль, – и берет меня под руку.

Я бросаю взгляд налево – на старшего сына, и направо – на младшую дочь.

Как же я благодарна небесам за то, что они у меня есть. Они просто замечательные.

Мы садимся в роскошный седан Арсения, и он срывается с места.

Через двадцать минут входим в привычное уже для меня приемное отделение больницы.

Теперь нас без проблем пускают, предварительно подробно проинструктировав, что можно, а что нельзя.

Поднимаемся, вхожу в палату. Арсений идет следом, но его тут же удерживает мудрая Сашка, что-то шепчет, и я захожу одна.

Пусть лучше она расскажет брату обо всем, что произошло утром…

А мне и так понадобятся силы – для разговора с ним…

Борис распластался на больничной койке как огромный срубленный дуб.

Длинный, мускулистый с широкими плечами и мощными руками в набухших венах.

На белоснежном белье выделяется его посеревшее и сразу вдруг осунувшееся лицо. Посиневшие веки прикрывают глаза, и мое сердце пронзает жалость.

Это же мой муж. Мой любимый человек!

С ним мы прошли рука об руку через всю жизнь. Родили и воспитали двоих замечательных детей. Оба построили успешные бизнесы – это стало возможным только при абсолютном доверии друг к другу…

Нет, он не мог мне изменить.

Это просто невозможно.

А я – ужасная женщина, раз думаю только об этом, в то время как мой муж лежит после приступа в больничной палате.

Сжимаю губы и принимаю твердое решение даже не упоминать об этой грязной истории.

Сейчас он придет в себя, немного оклемается и сам мне все расскажет.

И мы решим, что с этим делать дальше. Справимся.

Вместе.

Как это было много раз до этого.

А пока ему нужно обойтись без потрясений и беречь себя.

Эти мысли пролетают в сознании за считанное мгновение.

Я подхожу ближе к его постели. Кажется, он еще спит…

Веки слегка подрагивают и приподнимаются.

Глаза еще затуманены сном… Сколько раз я видела его таким…

Привычным жестом он чуть жует губами после сна, смотрит на меня, еще не проснувшись до конца…

Горло спазмирует. На глаза наворачиваются слезы.

Я судорожно сглатываю и мысленно заставляю себя: спроси, просто спроси, как он себя чувствует… и больше ничего.

– Борь, – хриплю я, продираясь через боль.

Он всегда часто-часто сонно моргает после сна, и теперь тоже…

– Борь, кто такая Снежана? – произношу я совсем не то, что собиралась…

Надежда

Он вздрагивает – едва заметно, но я успеваю уловить это движение.

Впиваюсь взглядом в его лицо: легкая тень пробегает по лицу, щека нервно дергается, а губы плотно сжимаются.

Он устало прикрывает глаза.

Вижу, как под веками двигаются глазные яблоки.

Выдыхает медленно, через нос.

Кажется, проходит целая вечность прежде, чем он выдыхает едва слышно:

– Кто?

Все эти несколько секунд из меня будто тянут жилы на живую.

Переступая ватными ногами, делаю шаг вперед.

Сердце готово выскочить из груди от напряжения.

– Снежана, – спокойно повторяю я.

Стараюсь, пытаюсь держать себя под контролем.

Не чувствую сейчас с ним никакой близости – мы будто враги и ведем смертельную игру.

Я должна взвешивать каждое слово, каждое движение и поступок.

Мне хочется броситься к его постели и встать на колени, сжать его лицо ладонями и заставить взглянуть на себя…

Завопить, закричать, что есть силы:

– Ну скажи! Скажи, что это неправда! Господи! Просто скажи это!

Душераздирающий вопль проносится лишь у меня внутри.

В палате царит мертвенная тишина.

Брови едва заметно сходятся у переносицы.

Борис открывает глаза и смотрит на меня. Зрачки чуть подрагивают, слегка расширяясь и сужаясь.

– Не знаю никого с таким именем, – выдыхает он.

Кажется, что каждое слово дается ему с трудом.

Не понимаю причины этого: последствие приступа или едва заметного облегчения?

Длинные поперечные морщины на лбу почти неуловимо разглаживаются.

Произнеся эти слова, он вновь прикрывает глаза, но теперь мне кажется, что он отслеживает мою реакцию из-под опущенных ресниц.

Делаю еще один маленький шаг.

Борис слегка шевелится на кровати, приподнимаясь чуть-чуть на подушке и открывает глаза.

В груди у него что-то хрипит, а мой большой сильный муж сейчас особенно похож на выброшенного на берег кита.

Он всегда был физически силен и энергичен.

Неутомим в любви и работе – настоящий мужчина, жизнь в котором била ключом.

В свои пятьдесят семь он выглядел идеально: широкоплечий, подтянутый. Вместо намека на брюшко – четкие кубики пресса, под развитыми грудными мышцами… Сколько же времени я провела на его груди, прислушиваясь к быстрому стуку сердца?

Сколько раз скользила по ней поцелуями?

Кажется, за эти годы я изучила каждый миллиметр его кожи…

Для одной меня ли он был? Этот вопрос, как вонзился болючим шипом в сердце, так и покалывает при каждом ударе.

Он очень ослаб.

В другое время, после моего вопроса последовала бы буря: огонь, страсть, эмоции – жизнь так и выплескивалась из него наружу, стоило чем-то действительно задеть его…

Теперь же он только слабо произносит:

– Что случилось, Надь? Что за странные вопросы?

Придвигаю стул к его постели. Сажусь.

В его глазах – стена отчуждения, которую он старается тщательно маскировать, но я слишком хорошо знаю своего мужа – мы вместе больше тридцати лет.

Он очень сильный человек, и терпеливо пытается выдержать мой вопросительный взгляд.

– Сегодня утром пришла девушка, Борь…

Его пальцы непроизвольно сжимаются в кулаки, но он тут же берет себя под контроль и распрямляет их. Проводит ладонью по простыни, вытирая.

– На порог нашего, Борь, дома…

Кустистые темные брови с легкой проседью сурово нахмуриваются.

Привычным, знакомым до боли движением, он чуть прикусывает нижнюю губу и выдвигает нижнюю челюсть. От этого его красивое суровое лицо всегда приобретало слегка оскорбленное выражение.

– И? – хрипит он, недовольный моей медлительностью.

А я будто собственноручно вколачиваю себе гвозди в сердце.

– И показала мне это.

Достаю телефон и открываю одну из фотографий, где он раскинулся на черном блестящем белье в компании молоденькой любовницы.

Секунду он молча смотрит на снимок.

Потом протягивает руку к телефону, и я замечаю, как подрагивают длинные узловатые пальцы, когда он берет его у меня.

Приближает экран ближе, перелистывает…

Одна слезинка скатывается у меня по щеке, и я судорожно смахиваю ее в сторону.

Держись, командую себе. Стой до конца. Будь сильной.

Эти слова можно было бы произнести тысячу раз. Миллион.

Но быть сильнее от этого ничуть не легче…

– Ну и что ты морочила мне голову вопросами? – протягивает телефон обратно и произносит резким голосом.

Я словно выхожу из теплого помещения на мороз, когда ветер бросает в лицо колкие снежинки.

Его гнев меня обжигает.

– К чему все эти игры, Надь, а?

Щеки, покрытые трехдневной щетиной, с благородной проседью, начинают алеть.