Аудит империи (СИ) - Старый Денис - Страница 28

Я медленно подошёл к массивному письменному столу и тяжело вздохнул. Сейчас должен был произойти еще один «момент истины». Такой небольшой, но все же способный у мыслящего человека вызвать обоснованные сомнения, кто я такой. Пусть даже при этом внешне нисколько не изменился.

Мало кто задумывается, насколько мозг контролирует почерк, формируя каждую закорючку. Моё сознание — это сознание человека из другого века, и оно диктовало руке совсем иные линии. Пришлось совершить над собой почти физическое усилие, провернуть в голове невидимый переключатель, чтобы из аккуратного, почти каллиграфического почерка, которым я гордился в прошлой жизни, перейти на эти пресловутые «царские каракули». Как же коряво писал Петр!

Для себя я решил: буду выправлять почерк постепенно. Резко менять манеру письма нельзя — заподозрят неладное. Но и писать, как курица лапой, мне было физически неприятно. На всякий случай я сознательно допустил в тексте несколько орфографических ошибок. По историческим хроникам я помнил: император никогда не блистал безупречной грамотностью.

Когда я вывел последнюю букву, на бумагу упали сразу две жирные кляксы. Я раздраженно скривился. Пусть кто-нибудь попробует совершить этот прыжок во времени и технологиях: от совершенных шариковых ручек с мягким скольжением — к неподатливому гусиному перу.

Хотя наиболее важные бумаги в будущем я подписывал ручкой-пером, но особенной. Она была золотая — дорогой подарок от фирмы, которую я в свое время вытащил даже не из ямы, а из бездонного финансового ущелья. Я не сделал их миллиардерами, но помог удержаться на плаву и свести концы с концами. Теперь эта ручка казалась артефактом из другой галактики. Желанным таким артефактом. В этом направлении нужно бы чуть подвинуть прогресс.

Я отложил перо и подошёл к столику, где стояла еда. Глупышка Авдотья, видимо, так и не уяснила, что я теперь на строгой диете. Впрочем, я и сам еще не составил ей список того, что мне можно, а чего категорически нельзя. Пока я жил на одном бульоне, только-только перешёл к овсяной каше.

Сегодня подмывало попробовать варёной телятины. А самым разумным сейчас будет гречневая каша с говяжьей печенью. Я чувствовал эту характерную слабость — гемоглобин у меня сейчас явно на дне, как и многие другие показатели. А вот то, что не должно быть высоким, наоборот, наверняка стремится ввысь. Нужно восстанавливать этот изношенный организм, и начинать придется с самого фундамента. Ну и витамины, весь набор продуктов, который я определил себе.

И… кстати, капуста, действительно вытягивала гной. В чем я убедился, когда зашел за ширму и стал менять повязку. До того лишь бросив взгляд на странно ведущую себя Авдотью. Впрочем, чего это странно? Что я вообще могу знать о ней и ее поведении.

Но как же мучительно и тошно ощущать себя немощным, больным стариком в молодом теле, когда еще совсем недавно — там, в другой жизни — ты был воплощением силы. Я помнил каждый свой мускул, помнил то ощущение абсолютного контроля над телом, атлетическую выносливость и энергию, бьющую через край. А теперь? Теперь каждый шаг — победа, каждый вдох — усилие. Удастся ли мне хоть когда-нибудь в этом времени, в этом воплощении, вернуть хотя бы бледную тень той былой формы?

Я перевел взгляд на серебряные блюда, и волна тошноты подкатила к горлу. Холестериновое безумие. — Запоминай, — голос мой прозвучал сухо и резко, — чтобы дважды не повторять. С этого дня мне нельзя жареный хлеб, селёдку и жареное сало. Никакого жира, Авдотья. Забудь.

Я с ужасом смотрел на лоснящиеся куски шпика, плавающие в собственном соку. Для этого организма такая еда была не трапезой, а медленным ядом. Авдотья вздрогнула, словно от удара хлыстом. Она суетливо, почти лихорадочно принялась хватать тарелки, позвякивая серебром. В её движениях сквозила странная, пугающая поспешность, которая вновь кольнула меня недоумением. При первой нашей встрече эта женщина вела себя иначе — была спокойнее, увереннее. Сейчас же в ней читался скрытый, загнанный внутрь страх.

Она скрылась за дверью, а я, чувствуя, как наваливается свинцовая тяжесть, прилёг на кровать. Самочувствие было паршивым: я бодрствовал слишком долго, выжимая из этого слабого тела последние крохи ресурса. Мозг работал на износ, и отдых был не прихотью, а вопросом выживания.

Разбудил меня негромкий, но отчетливый стук. Дежурный офицер, вошедший в комнату, замер у порога и коротким, рубленым докладом сообщил:

— По воле вашего императорского величества доставили, — сказал он, но замялся, когда стоило сказать, кого именно.

Смутьяна? Вора и злодея? Так может я помиловать решил, соскучился по своей тени. И это, судя по всему, в разумении двора, самое напрашивающееся мое решение. И вот что… Они не так чтобы далеки от истины.

Через десять минут я уже стоял посреди комнаты, вглядываясь в лицо человека, который когда-то держал в руках судьбу империи. Александр Данилович Меншиков стоял передо мной, опустив взгляд на вощеный паркет. Сцена напоминала застывший кадр из исторической драмы: тяжелое молчание, наполненное несказанными словами и ароматом надвигающейся грозы.

— За что, мин херц? — Голос Меншикова был надтреснут, лишен былой звонкости. Это был голос побитого, загнанного в угол зверя. — Как так-то? Сколь соли разом, на шведа разом…

Он выглядел жалко. Его не просто «помяли» при задержании — поработали с ним основательно. Лицо превратилось в багровую маску, нос был явно искривлен после сильного удара, на камзоле не хватало пуговиц. Но более всего я видел обиду. Ту детскую, когда ребенок попал под горячую руку родителя и отхватил ни за что.

Но тут-то было за что, как ни крути. Даже вот за такой бунт и то, что Алексашка проигнорировал мое завещание, которое, как оказалось, было.

Я молча взял со стола полотенце и медленно направился к Меншикову. Гвардейцы, стоявшие за спиной светлейшего князя, с приставкой «бывшего», мгновенно подобрались, их руки непроизвольно легли на эфесы шпаг.

Меншиков был со связанными руками, он казался безопасным, но от такого человека всегда можно было ждать прыжка — он мог вцепиться в горло зубами, ударить головой. Или даже толкнуть меня, чего могло бы хватить и для непоправимого.

Но я не чувствовал угрозы. Короткий сон вернул мне крупицу бодрости, и я знал: если этот коротышка — а по сравнению с моим нынешним ростом он был именно таким — дернется, я влеплю ему так, что он надолго останется изучать узоры на паркете.

Я подошел вплотную. Приложил полотенце к его окровавленному подбородку, а правой рукой резко, коротким и точным движением, перехватил его сломанный нос. Передо мной был величайший расхититель казны, авантюрист мирового масштаба, но вместе с тем — невероятно смелый воин и, что самое досадное, гениальный управленец.

Раздался отчетливый, сухой хруст. Я резко рванул кость в сторону, возвращая её на место. Тут же хлынула свежая, ярко-алая кровь.

— Приложи рушник, — бросил я грубо, — зажимай переносицу, курва ты сученная. Кровь должна остановиться.

Удивительно, но Меншиков выполнил команду с каким-то почти раболепным восторгом. В его глазах, заплывших от побоев, мелькнуло странное удовольствие. Перекошенное лицо Александра Даниловича застыло в гримасе облегчения: сам император прикоснулся к нему, сам вправил кость, не побрезговал «скотиной». Своими императорскими ручками. В этом была вся суть той эпохи — милость государя стоила любых унижений. Или тут работал и другой подход? Бьет, значит любит!

— Значит так, Данилыч, — начал я, понизив голос до вкрадчивого, опасного шепота. — Слушай меня сейчас всем своим существом. Слушай и думай, как шкуру спасать. Я тебе даже выбор дам.

Меншиков, все еще прижимая полотенце к лицу, замер. В ближайшие минуты решаться судьбы. И не только его, а и всей семьи.

— Ты вернёшь в казну всё. До последней копейки. Полтавские земли, деревни, что ты под себя подмял, и даже то, что я сам тебе дарил — всё вернёшь. А ещё…

Я замолчал, вглядываясь в его реакцию. Он не дрогнул. Более того, на его губах, испачканных кровью, промелькнула тень усмешки, которую он тщетно пытался скрыть. Эта наглость взорвала во мне остатки терпения.