Аудит империи (СИ) - Старый Денис - Страница 26

Остерман сказал и зажмурился, ожидая нового приступа гнева и бывший готовым прочувствовать новый удар.

Я замер, расправляя одеяло. Вот оно. Главное отличие. Остерман привык, что Петр — это стихия, которой нужны «укротители». А я только что доказал, что укротитель теперь сидит внутри этой стихии сам. Тогда и сильно падает важность и полезность что Меншикова, да и Екатерины вместе с ним.

А из головы у меня не выходили мысли об Александре Даниловиче Меньшикове. Вот сука же он! И эта абсолютно нерациональная привязанность императора к такому проходимцу, с одной стороны, вызывала у меня недоумение, но всё же я находил доводы, почему это было именно так.

В моей прошлой жизни такие «эффективные менеджеры» обычно заканчивали в СИЗО или на Кипре с обнуленными счетами. Почему Петр его терпел? Почему вешал Гагарина за копейки, а Меньшикову прощал миллионы? Ответ был прост и страшен: личная преданность в условиях тотального дефицита кадров. Но я — не Петр. Для меня лояльность без прозрачности — это просто отложенный убыток.

Вот потому, что Александр Данилович был все же эффективным менеджером. Он умел выкрутить любую ситуацию себе на пользу, не забывая все же про Отечество. Был необычайно смел, знал много тайн, поставлял и согласовывал тайные встречи Петра с девицами, балагур… Еще и помогал сдерживаться во время приступа Гнева.

И чтобы мысли эти выкинуть из головы, я перешел к работе, хотя император работает даже спящим. Порой, так и когда мертв.

— Пиши, — скомандовал я, меряя шагами комнату. — Указ губернаторам. Разослать по всем губерниям незамедлительно. Обязать прислать отчеты о состоянии дел в скорейшие сроки. И не просто «все хорошо, государь», а по форме, которую я приложу.

Я начал диктовать пункты, которые в этом веке звучали как пришельцы из будущего: количество дворов, число душ мужского и женского пола, объем собранных податей, недоимки, состояние складов и посевов.

— За недостоверные сведения, — я выделил эти слова голосом, — с каждого губернатора взыщется по всей строгости. Имущество — в казну, самого — на плаху. И припиши: «Сказки» мне не надобны. Мне надобны цифры.

Я понимал, что полноценная ревизия сейчас — задача почти невыполнимая. До Елизаветы с ее переписью еще десятилетия. Но мне нужно было с чего-то начинать. Историки спорили: убыло население при Петре или прибыло? Для правителя это не просто статистика. Это вопрос жизнеспособности предприятия под названием «Российская империя». Если народ бежит или вымирает — значит, бизнес-модель дефектна.

А финансы? Это же был сущий кошмар. Подушная подать собиралась как попало, через пень-колоду. Я, человек, привыкший к годовым отчетам и балансам, чувствовал физическую тошноту от того, что не мог понять: сколько денег у меня, у России в условном сейфе?

Империя жила на ощупь.

— Нам нужен Государственный банк, Андрей Иванович, — произнес я вслух, скорее для себя. — И бумажные деньги. Медь таскать возами — это не экономика, это логистический ад.

Остерман замер, перо зависло над бумагой. Для него «бумажные деньги» звучали как алхимия. Но я уже видел перспективу: создание внутреннего рынка, регулируемое потребление, кредитование мануфактур…

Вся моя натура аудитора вопила от негодования. Хаос! Повсеместный, густой, как питерский туман, хаос. И коррупция — это не просто жадность чиновников, это естественное следствие отсутствия системы учета. В мутной воде воровать сподручнее.

— Система, — прошептал я. — Мне нужна прозрачная система.

Я посмотрел на Остермана. Тот смотрел на меня как на безумца, но писал. Писал быстро, боясь пропустить хоть слово.

— Что сие за зверь такой, государь, система?

— Порядок, как в армии Устав.

А ещё сбор податей, прежде всего подушной, как я уже понял, производится из рук вон плохо. Мне никто не может сказать, пусть я, конечно, и всех поголовно не спрашивал, сколько держава моя имеет прибыли.

Меня же, как человека, который любит цифры, наверное, наряду с теми болезненными ощущениями, которые никак не проходят, но с которыми уже можно мириться, вызывает дрожь и негодование, что составить бюджет Российской империи пока просто невозможно.

Как жить без того, чтобы сводить кредит с дебетом? Как контролировать производство и иметь стратегические планы развития, если не знать, что в финансовой сфере творится в империи?

Огромное количество экономических знаний, которые были у меня в голове, просто вопили о том, что они жаждут применения. А вся проблема в том, что всё развивается хаотично, бесконтрольно. В том числе и отсюда прорастает та чудовищная коррупция, которая существует в России. Когда нет системы, стоит ли ждать от людей, склонных к порокам и наживе по своей природе, что они вдруг станут честными?

Я снова почувствовал резкую боль в паху, но на этот раз она не вызвала ярости. Только холодную, расчетливую решимость.

«Ну что, коллеги-акционеры компании „Российская империя“, — подумал я, глядя на пустую кровать императора, — аудит начинается. И поверьте, результаты вам очень не понравятся».

Петербург.

29 января 1725 года, 19 часов 10 минут

Тишину кабинета нарушало лишь сухое шуршание перьев. Остерман работал виртуозно: он не просто записывал, он отсекал лишнее, облекая мои сумбурные, порой слишком современные мысли в безупречные формулировки петровской эпохи.

Формирование идеологической повестки, создание той самой тонкой, но прочной прослойки чиновников, которые бы не просто «служили место», а искренне, до боли в груди, радели за отечество — задача была не менее важной, чем отливка пушек. Это была попытка создать хребет новой империи, вырастить людей, для которых величие России стало бы личной потребностью.

Да, материальный достаток для таких тоже важен. Вот только при нормальной оплате труда, возможности получить помощь не у частного лица в виде взятки, а от государства — должны были сыграть роль. Нет, не для всех чиновников, я не романтик-утопист. Но когда любить Родину и службу станет брендом, модным явлением, тогда и появятся чиновники, старающиеся хоть что-то сделать для Отечества.

Примерно через час, когда спина уже начала ныть, а чернила в чернильнице почти иссохли, я откинулся на подушки и, глядя в упор на своего секретаря, задал вопрос, который давно висел в воздухе тяжелым свинцовым грузом:

— Скажи мне, Андрей Иванович, а как ты относишься к тому, что предки мои окончательно закрепостили крестьян?

Перо в руке Остермана замерло. Он не поднял взгляда сразу, выдержав театральную паузу, словно взвешивая каждое слово на невидимых аптекарских весах. В этой тишине отчетливо слышалось потрескивание свечей. Наконец, он поднял на меня свои внимательные, глубокие глаза и ответил — аккуратно, как сапер на минном поле, но с той прямолинейностью, которую мог позволить себе только он:

— Ваше величество, сие есть незыблемая опора державы вашей. На том всё стоит.

Я лишь едва заметно кивнул, не став развивать тему.

— Ты, конечно же, прав, Андрей Иванович, — произнес я ровным голосом, хотя внутри всё перевернулось от собственного лукавства.

Из этого времени, из этой точки пространства, мир виделся совсем иначе. То, что будет проблемой в будущем, что станет своего рода темой, которую хотелось бы не подымать в покинутом мной веке, ибо она токсична, сейчас принимается, как благо. Я об крепостничестве. Мол, крестьяне — это слепые котята. Оставь их без опеки помещика, точно пропадут. Так что крепостные еще благодарны должны быть за свое положение. И ведь… они благодарны. Другого, кроме как быть под покровом барина, нет иной жизни.

Кто же в здравом уме нарушит такую идилию? Да и зачем же?

Нынешние люди, окружавшие меня, жили в твердой уверенности: Россия ни в чем не уступает Европе. Казалось, стоит лишь перенять пару-тройку технологий, пригласить мастеров из Голландии, поставить мануфактуры — и мы уже вровень, плечом к плечу.