Аудит империи (СИ) - Старый Денис - Страница 21

Офицеры переглянулись. Взять слово решился Румянцев, старший среди них.

— Ваше Императорское Величество… — он окинул шеренгу твердым взглядом и посмотрел мне прямо в глаза. — Защиты нашей ждешь? Сие недопустимо, чтобы у Великого Государя нашего даже тень сомнения была, что гвардия его не защитит.

Майоры, как китайские болванчики, дружно закивали.

— Вы, — я медленно поднял руку и указательным пальцем провел вдоль строя, намеренно зацепив этим жестом-клеймом и Румянцева. — Вы все сегодня взяли деньги от Алексашки. Вы уже примеряли престол под Катьку. Вы даже не удосужились проверить, есть ли мое завещание. Не все. Знаю о том. Но все же. Гвардия запятнала себя.

Тишина стала звенящей. Кроме Ушакова, не преминувшем присутствовать на такой встрече, с его непроницаемой физиономией палача и невозмутимого Румянцева, все майоры разом потупили взор. Элита империи вдруг принялась с огромным интересом разглядывать пряжки на своих башмаках. Сработала классическая корпоративная ловушка: менеджеры среднего звена пойманы на откате.

По-хорошему, как кризис-менеджер, я должен был бы уволить весь отдел. Всех в кандалы, лишить чинов — и на Дальний Восток, строить остроги. Набрать новую гвардию, выстроить жесткую систему лояльности, прописать новые алгоритмы действий для караулов…

Но где мне взять на это время? Моему новому телу уже за полтинник. Болезней столько, что медицинская карта была бы толщиной с Библию, и хоть с виду я дюжий мужик, запас прочности тает с каждым днем. Мне придется работать с тем гниловатым материалом, что есть здесь и сейчас.

Я резко подался вперед, нависнув над ними.

— Почему я не слышу под своими окнами «Виват, государь Император»⁈ — рявкнул я, давая волю знаменитому петровскому гневу. — Почему до сих пор я не услышал ни от Ушакова, ни от кого из вас, что кроме светлейшего вора Меньшикова арестованы остальные? Я давал список. Скажите мне, господа офицеры, вы бунт против меня умыслили и нынче продолжаете бунтовать⁈

Мой голос, усиленный акустикой каменных стен, грохотал, вгоняя их в животный трепет. Для того я их и вызвал в спальню, а не на плац. Даже если они планировали довести измену до конца, аура Императора, живого божества и монолита, давила их. Они могли пойти против меня только в одном случае: если бы видели перед собой пускающую слюни, умирающую развалину. Но перед ними сидел хищник, готовый рвать глотки.

— Отчего молчите⁈ — я ударил кулаком по подлокотнику кресла. — Или мне через ваши головы к поручикам и капитанам обратиться? С ними разговор вести? Или прямо к гвардейским шеренгам выйти и сказать, что их майоры государя своего за серебро продали⁈

— Прости, государь, — Румянцев снова сделал шаг вперед, прикрывая собой товарищей. — Не ведали мы. Лишь нынче прознали, что матушка Екатерина Алексеевна не в фаворе у тебя боле. В заблуждение введены были…

— Да ты-то куда? Не было тебя тут. Чай и не успел сменить мундир, вон весь в пыли. Я к иным обращаюсь, — сказал я.

Опять Румянцев. И опять выглядит безупречно преданным, берет огонь на себя.

Глядя в его открытое, волевое лицо, я внезапно почувствовал, как к горлу подкатывает тошнота. И не от болезни, а от стыда. Острого, сосущего чувства неловкости, которое пробилось сквозь мою рациональную броню.

«Файл» с памятью Петра I все же распахнулся, вываливая на меня грязное белье. У меня… точнее, у этого тела, была связь с его женой. Марией Матвеевой.

Я, как человек будущего, помнил исторические сплетни, что великий полководец Петр Александрович Румянцев считался внебрачным сыном императора. Сейчас, имея доступ к фрагментам памяти царя, я мог с уверенностью сказать: это чушь. Математика не сходится по срокам. Но то, что во время частых дипломатических отлучек Румянцева настоящий Петр таскал его жену к себе в постель — было фактом.

Причем в воспоминаниях отчетливо фонило: Машенька не испытывала к царю никакой страсти. Она просто терпела. Сжимала зубы и терпела тяжелую, потную тушу самодержца, боясь за мужа и за себя. Своего рода — это проституция. По факту. Но какие условия и обстоятельства вынуждали Марию… Вот тут кроется оправдание поступкам Матвеевой.

Противно. Господи, как же мерзко. Подобное уже не исправить, но хотя бы сейчас не чудить я должен.

Я сидел и смотрел на человека, которому наставлял рога, и который сейчас готов был умереть за меня. Наследие Петра давило бетонной плитой. Противно за убийство собственного сына Алексея — запытанного в Петропавловке. За то, что первую жену, Евдокию Лопухину, силой упек в монастырь.

Да, историки писали, что она была строптивой, консервативной бабой. Но ведь можно было дать ей хоть каплю женского счастья! Так нет же, когда у нее случился роман с майором Глебовым, великий реформатор Петр приказал посадить любовника на кол, заставив Евдокию смотреть на его мучительную смерть.

Маньяк. Я нахожусь в теле гениального маньяка.

Я сцепил зубы так, что зажевали желваки. Стоп. Эмоции в сторону. Мои моральные терзания из XXI века здесь никому не нужны. Если я сейчас дам слабину, если позволю чувству вины отразиться на лице — они это почувствуют. И тогда империя рухнет в кровавый хаос переворотов на десятилетия раньше срока.

Здесь и сейчас я должен быть непреклонным. Я должен быть страшнее того Петра, которого они знали. Я должен быть системой, которая не прощает сбоев.

Я медленно поднялся с кресла, выпрямляясь во весь свой гигантский рост, и посмотрел на майоров сверху вниз.

— Деньги, что Александр Данилович раздал вам сегодня на площади… — Я потянулся и взял со столика тяжелый гроссбух, который ранее, неведомо какими путями, добыл для меня Ушаков. — Знаете, откуда они?

Я раскрыл книгу на странице с закладкой. Колонки цифр, дебет и кредит, скупые пометки интендантов.

— Это деньги Военной Коллегии. Деньги казны. На них должны были шить мундиры и закупать порох для ваших же полков. Алексашка украл их у вас, прокрутил в своих схемах, а сегодня на них же вас и покупал. За мои деньги он вас покупал, господа майоры. За ваши же украденные спины, — сказал я.

После замолчал, чувствуя, как к горлу подступает темный, удушливый петровский гнев. Если я сейчас дам ему волю, то стану неконтролируемым. Схвачу трость, начну избивать офицеров, пущу кровь прямо здесь, на персидском ковре. А ведь на душе у этого тела и так достаточно мертвецов, чтобы обеспечить мне место в самом жарком котле.

Я сделал медленный вдох, загоняя зверя обратно в клетку.

— Объявите полкам, что серебро — это от меня. Выплата долгов от Государя, изъятая у казнокрадов, — ледяным тоном продолжил я. — А теперь приказ. На всех улицах и проспектах Петербурга должны стоять гвардейские и пехотные патрули. Распределить людей так, чтобы каждый мост, каждый перекресток был взят под жесткий контроль. И везде, чтобы я слышал «Виват!».

Я вытащил из рукава сложенный вчетверо лист бумаги.

— Толстого, Головкина, Головина и далее по списку — взять немедля. У Остермана получите ордера. Под стражу всех, кого я хочу видеть на дыбе. Но пальцем не трогать! Пытать не сметь, головой за их сохранность отвечаете. Мне нужны их показания и их активы, а не истерзанное мясо, — продолжал я раздавать приказы.

Я выжидающе замолчал. Реакция была именно такой, какую я рассчитывал получить. Офицеры напряглись, вытянулись в струну, глаза загорелись азартным блеском. Они напоминали боевых жеребцов, которые бьют копытом, предчувствуя скорую драку и желая лишь одного: чтобы хозяин отпустил поводья и указал цель.

— Свободны. Исполнять, — бросил я. И когда они уже начали поворачиваться к двери, ударил им в спину: — И не вздумайте юлить. Того, кто промедлит, найду и отправлю в Сибирь снег убирать до конца жизни. Или думаете, нет управы на гвардию?

Я усмехнулся, глядя, как они замерли.

— А что, если я завтра издам указ, что Преображенский и Семеновский полки, запятнавшие себя изменой, больше не гвардия вовсе? Что, если я объявлю гвардией первый Новгородский пехотный? А к нему в придачу Ладожский и еще пяток армейских полков? Хотите стать обычной армейской пехотой с обычным жалованьем, господа бывшие гвардейцы?