Аудит империи (СИ) - Старый Денис - Страница 19

— Я жду, Андрей Иванович, — угрожающе рыкнул я. — Где Толстой? Али не ведаешь? Ну так на какой уд моржовый мне ты нужен? Чай писать умеет последний писарь при любой коллегии.

Остерман замер. Его бледные, тонкие пальцы аккуратно положили перо на серебряную подставку. Он поднял на меня немигающий взгляд водянистых глаз, в которых не было ни капли прежнего страха — только холодный, почти математический расчет.

— Граф Толстой изволил отправиться почивать в свой дворец еще до рассвета, мин херц, — вкрадчиво, почти шепотом произнес секретарь, чуть склонив голову. — Но позволю себе доложить… час назад гвардейцы майора Ушакова заблокировали все выезды с его двора. Ни одна карета, ни один верховой не покинул пределов усадьбы.

Я удивленно приподнял бровь, игнорируя вспышку боли в низу живота.

Но моя эмоция была слава по сравнению с тем, как был удивлен Ушаков. Что? Не ожидал он, что скромный с виду секретарь не хуже землю роет, чем Тайная канцелярия?

— Ты отдал приказ от моего имени следить за Толстым? До того, как я об этом попросил?

Остерман тонко улыбнулся, одними уголками губ.

— Толстой едет нынче в сторону цезарской империи, в Вену. Там у него дом, там… — вклинился в разговор Ушаков, которого, похоже, задело за живое, что Остерман что-то знает.

— Он собирался и послал две своих кареты. Но на юге его и ожидать должны. Сам он пойдет в обход и через Слобожанщину. Теперь не пойдет. Но люди мои сами не остановят. Так что… — Остерман посмотрел на меня и поклонился.

— Ушаков, обратись к Матюшкину, полторы гвардейцев послать к дому Толстого. И когда у меня появится Ягужинский, или он так же в бегах?

— Прибудет завтра по утру, ваше величество, — сказал Ушаков и скрылся за дверью.

Я посмотрел на Остермана.

— Еще раз без ведома моего что удумаешь делать, на кол усажу. Понятно ли тебе?

— Я лишь осмелился предположить, Ваше Величество, что после ареста светлейшего князя Меншикова, граф Толстой может… заволноваться. И предпринять поспешные действия, вредные для государства. Но я весь в вашей воле ваше величество.

Я откинулся на подушки, чувствуя, как губы сами растягиваются в хищной усмешке. А этот немец хорош. Чертовски хорош.

— Передай указ людям своим, — бросил я. — Не просто арестовать Толстого. Мне нужны его бумаги, Остерман. Все гроссбухи, все тайные переписки, каждая долговая расписка. Ни один лист не должен сгореть в камине. Понял? И… тебя назначу на следствие о двух делах… Первое, нужно понять, почему Ништадский мир таков, как есть. Почему мы шведам серебра много платили, почитай сколько сами за год зарабатываем. И кто виноват в том, что сына моего убили.

— Будет исполнено в точности, Ваше Величество.

— А теперь, — я потянулся к прикроватному столику, где лежал чистый лист бумаги и мой собственный, еще непривычно тяжелый карандаш, — давай составим штатное расписание новой следственной комиссии. Мы не будем судить их по старым законам, Андрей Иванович. Нужны новые. Пока указом моим, после и сводом законов. И вот какие сведения мне потребны, кабы понимать, что в державе моей происходит…

Глава 9

Петербург. Зимний дворец.

29 января 5 часов 30 минут

Смена дислокации. Первое правило выживания при угрозе физического устранения. Причем менять место пребывания нужно уже перед самым сном. Если убийцы и появятся, то потеряются на некоторое время, когда каждая секунда в учет.

Я приказал немедленно перенести мою спальню в другие покои. Понятно, что Зимний дворец — не бескрайний лабиринт, и свободных, хорошо отапливаемых комнат здесь не так уж много, чтобы менять их каждую ночь. Это не тот Зимний-Эрмитаж, что остался в будущем.

Но хотя бы на первых порах, пока я не возьму под абсолютный контроль службу безопасности, пока не уверюсь, что вокруг меня верные люди, ну и сам пока не стану хотя бы нормально двигаться, я намеревался кочевать каждые двое суток. Так себе, конечно, защита от бесшумных ночных гостей с тонким стилетом или склянкой мышьяка, но сидеть на месте означало стать удобной мишенью. Безопасность и здоровье — мой главный актив на сегодня, который нужно еще раздобыть, а после и сберечь.

Днем я не выходил к публике, но ближе к полуночи устроил своеобразную презентацию. Приказал приоткрыть тяжелые дубовые двери новой опочивальни и пустить в коридор высших сановников.

Это походило на сюрреалистический театр теней. Вельможи в тяжелых, расшитых золотом камзолах и напудренных париках гуськом проходили мимо дверей. Словно советские граждане в Мавзолей, они заглядывали внутрь, ожидая увидеть забальзамированную мумию уходящей эпохи. Но вместо умирающего монарха их встречал мой прямой, немигающий взгляд из полумрака. Я сидел в кресле, живой, жесткий, и смотрел, как они бледнеют, сглатывают и торопливо уступают место следующим. Этот визуальный террор работал лучше любых указов.

Ровно сутки. Сутки, как я заперт в этом грузном, больном теле. Подводить баланс еще рано, но одно я понял четко: мне чертовски повезло с местным восприятием времени. Оно здесь текло как густой, холодный кисель.

От принятия управленческого решения до его физической реализации мог пройти день, а то и два. Никаких мессенджеров, никаких мгновенных переводов. На метафизическом уровне я чувствовал это вязкое сопротивление среды. Мой предшественник, великий и ужасный Петр, по меркам моего родного XXI века был всего лишь неспешным жителем современного Петербурга. Он и близко не был москвичом с его бешеным, рваным ритмом, где «время — деньги», где нужно бежать со всех ног, просто чтобы оставаться на месте, и выгрызать каждую минуту, чтобы выжить в корпоративной мясорубке.

Здесь же у меня было время подумать. Но расслабляться я не имел права. Медицинский кризис мы худно-бедно купировали, а вот с кадровым был полный провал.

— Докладывай! — хлестнул я голосом.

Молодой денщик, Александр Бутурлин, вздрогнул всем телом, словно от удара хлыстом.

Прямо сейчас в моих глазах у него истекал испытательный срок. У этого смазливого офицера был последний шанс доказать свою полезность. Пока что все мои поручения он выполнял ни шатко ни валко. Да, много наваливал, не давал и присесть, но иначе я и не буду работать. Привык я к постоянному цейтноту. И от этой привычки избавляться не намерен.

Потому и люди рядом со мной должны под стать подобраться. Тот же денщик… да он шустрее своего господина обязан быть, предугадывать желания. А мне попался какой-то увалень сонный. Но ладно, может и вправду спать хочет. У меня день с ночью поменялись, потому главная работа пришлась по глубокую ночь.

Стоя передо мной, Бутурлин напоминал мелкого, бестолкового зверька, которого внезапно заперли в тесной клетке: он метался из угла в угол, бился носом о железные прутья и совершенно не понимал, что от него требуется.

— Прибыли господа офицеры, мин херц… — Бутурлин закатил глаза к потолку, словно пытаясь извлечь из памяти сложнейшую математическую формулу. На его лбу выступила испарина.

— Дальше что? — ледяным тоном процедил я. — Офицеров пригласить после разговора с тобой. Это я помню. Дальше что по моему поручению?

А дальше была звенящая пустота. Мой приказ — собрать разведданные, послушать, о чем шепчутся в кулуарах дворца, оценить настроения челяди и караулов — он провалил с треском. Ну не Ушакова же об этом просить, или Остермана? Матюшкин другим занят, его и вовсе отвлекать нельзя ни от чего, кроме как от формирования отрядом императорской охраны.

Глядя на растерянное лицо своего денщика, я искренне не понимал, зачем Петр вообще держал этого идиота при себе. Внезапно в голове словно щелкнул тумблер: загрузился «файл» из памяти прежнего владельца тела. Посыпались обрывки воспоминаний, густо окрашенные чужими эмоциями.

Ах, вот оно что. Бутурлин был незаменим в поручениях… иного свойства. «Эвент-менеджер» государя. Он был тем самым лихим малым, который даже в разгар болезни императора умудрялся таскать ему в баню румяных, смешливых девок или вовремя подносить кубок с ледяной водкой. Первоклассный сутенер и собутыльник. Но как государственный деятель, как безопасник, этот красавчик стоил меньше, чем грязь на моих сапогах.