Человек, который стал деревом (ЛП) - Стэплдон Олаф - Страница 1

^{© Olaf Stapledon — «The Man Who Became a Tree» (1979)}

_{Перевод — Антон Лапудев}

В последние годы жизни Стэплдон экспериментировал с рассказами о сверхъестественном, а эта история о «закоренелом эскаписте» — одна из немногих завершённых. Превращение человека в дерево встречается во многих мифологических произведениях: «Метаморфозы» Овидия, «Ад» Данте, «Сад земных наслаждений» Босха, «Королева фей» Спенсера. Идея альтернативных форм сознания — животных, растительных, даже звёздных — увлекала Стэплдона на протяжении всего творчества. Ранняя попытка создания «древесной» фантазии описана в письме невесте Агнес Миллер, во время Первой мировой войны, когда он работал водителем санитарной машины. Эпизод с «растительными людьми» в «Создателе звёзд» (1937) — самая известная вариация на эту тему, но «Человек, который стал деревом» — наиболее детальное исследование растительного состояния.

День выдался знойный. Тень огромного одинокого бука, властелина поля, манила человека отдохнуть. Тот шёл уже достаточное время и почувствовал, что готов подкрепиться сэндвичами.

Сидя на рыжеватом ковре опавшей листвы и буковых орешков, опираясь спиной о могучий ствол, он смотрел вверх, в прозрачную, пятнистую зелень над собой. Маленькие птицы, словно воздушные мышки, выскакивали и исчезали среди ветвей. Человек положил руку на вздымающийся рядом корень. Мускулистая, гигантская конечность, благодаря коей могучий ствол держался за землю.

Человек достал из кармана небольшой свёрток с едой. Сэндвичи с сыром и салатом, огурцом и помидором, а также кусок фруктового пирога. Поглощая зелень, он внезапно ощутил смутное волнение: он ест плоть дальних родственников. Улыбнулся и продолжил наслаждаться едой.

Мысль о каннибализме всё ещё крутилась в голове, когда он доел пирог и раскуривал трубку. Сам акт курения показался каннибальским жертвоприношением нечеловеческому Богу.

Человек смотрел, как дым плывёт вверх, к зелёному пологу. Белка, предположительно вторгшаяся из соседнего леса, обнаружила, что путь к отступлению отрезан великим зверем в человеческом обличии, принялась стрекотать и браниться, снуя с ветки на ветку у него над головой. Наконец она пробежала по длинной ветке и хрупкому сучку, согнувшемуся под её весом, добралась по ним до земли у границы кроны и поспешно заскакала к лесу. Где-то стучал дятел. Когда человек выбил пепел из докуренной трубки, птица затихла.

Человек с наслаждением вытянулся во весь рост на коричневом ковре и уставился вверх. Крошечные клочки синего неба казались звёздами на зелёном небе. Он лениво отмахнулся от мошек, зависших тонким облачком над лицом. Затем запустил пальцы глубоко в палую листву, воображая, что пустил корни. Глубокий покой, казалось, окутывал приятно уставшие конечности. Насколько же лучше здесь, чем сидеть на стуле в конторе или пробираться по многолюдным улицам! Он почувствовал: вот так и предназначено ему жить — одному, недвижимо, каждой порой впитывая тихое воздействие природы, подобно тому как дерево впитывает листьями солнечный свет.

Каково это, подумал он, быть деревом? Сквозь дремоту попытался представить возможные черты древесного сознания — если, конечно, дерево вообще обладает сознанием. Возможно, оно обладает ощущениями по всей огромной и сложной поверхности. Когда ветер его раскачивает, оно, вероятно, испытывает внутреннее напряжение. О зрительном восприятии формы оно, видимо, ничего не знает. Но имеет ли оно желания, цели, мысли, в каком-либо смысле?

Размышляя так, человек уснул у подножия дерева. Он не знал, что спит, продолжая думать о дереве, забыв о человеческом статусе. Однако мало-помалу почувствовал, что с ним происходит нечто странное.

Странные ощущения овладели им. Поначалу прерывистые и бессвязные, вскоре его затопили новым опытом, постепенно складываясь в связную картину. Он понял, что ощущения, в сущности, не такие уж и странные. Он узнал давление и тепло. Но знакомые качества казались немного необычными, они сплетались в совершенно незнакомые узоры, несовместимые со знакомыми комбинациями собственного тела. Последние он ещё смутно чувствовал, если прилагал усилия. Он знал, что всё ещё лежит на спине. Он чувствовал мягкую песчанистую землю вокруг пальцев и мошек, жалящих лицо. Но сверх того возникла иная, отдельная система ощущений, становясь всё более навязчивой.

Мало-помалу он смог оценить получаемое знание под влиянием (как он теперь понял) своего участия не только в настоящем, но и в прошлом дерева. С человеческой точки зрения вся жизнь дерева казалась совершенно новой; но на древесном уровне она была знакома и понятна ему благодаря нынешнему приобщению к прошлому дерева. Так, множество мягких напряжений, периодически возникающих, немедленно опозналось как трепетание тонких веточек и листвы. Возникли тепло и свет. Да, он чётко осознавал свет — как разлитое сияние, не дающее никакой пространственной формы, кроме смутного восприятия общего направления, откуда солнечный свет падал на листья.

Сосредоточивая человеческое внимание на той или иной черте древесного опыта, он смог различить сильные и слабые напряжения и покачивания верхних ветвей, внутренние сжатия монументального ствола. С одной стороны земного основания он чувствовал необычное лёгкое давление на погружённые корни. Человеческий интеллект подсказал, что это вес его распростёртого человеческого тела. Затем внимание привлекло раздражающий зуд на одной из веток. Вероятно, некие древесные паразиты или иная нечисть орудовали под корой. По-человечески очень хотелось почесать зудящее место, но это, конечно, оказалось невозможно. Там и сям на ветвях ощущались подобные раздражения. Одно из них быстро прекратилось благодаря какому-то грубому, но желанному воздействию извне. Возможно, паразитов пожрал дятел.

Через некоторое время волнение листьев усилилось, тепло внезапно исчезло, и свет сильно уменьшился. По-человечески он сделал вывод, что поднялся ветер и солнце закрылось облаками. Затем несколько случайных холодных ударов по листьям с наветренной стороны подсказали, что начинается дождь. Вскоре все его листья принимали ливень подобных маленьких ударов, и бодрящая прохлада распространялась по всей поверхности.

По-человечески он решил, что лучше встать и надеть макинтош; но к удивлению, обнаружил, что забыл, как двигаться. И, что более удивительно, ему было всё равно. Он смутно чувствовал крупные капли, падающие на лицо, но всё труднее становилось обращать внимание на уже столь далёкое человеческое существование. Вскоре он полностью оставил его, ибо всецело отдался переживаниям дерева. Ветер усилился до штормового, и большие ветви яростно раскачивались. Даже могучий ствол испытывал напряжение. И в удерживающих корнях чувствовалось значительное натяжение. Он заметил неразбериху новых ощущений во всех ветвях — постоянную дрожь в листьях и веточках, человеческий разум приписал её вибрациям, вызванным ударами дождя и ветра. Выходило, что странным древесным образом он слышал рёв бури. Тем временем листья и веточки и даже небольшая ветка оторвались от него, вызвав колющее раздражение, там и сям переходящее в лёгкую боль. Довольно большая ветвь сломалась под напряжением и рухнула на землю. Острая боль отозвалась во всех членах, а корнями он почувствовал глухой удар упавшей ветви о верхний слой почвы.

Проливной дождь барабанил по листьям. С большим усилием он перевёл внимание на распростёртое человеческое тело у подножия дерева и отметил, что одежда промокла насквозь, а по груди и животу струится вода. Но всё казалось неважным. Гораздо важнее исследовать новую жизнь в качестве дерева. В любом случае, он ничего не мог поделать с бедным старым человеческим телом, ибо забыл, как двигать его конечностями.

Буря, должно быть, продолжалась всю ночь, ибо через некоторое время он заметил, что разлитый свет, омывавший листья, полностью исчез. Вместо этого листва кроны подвергалась непрерывной холодной бомбардировке дождевыми каплями. И вот наконец вода проникла сквозь верхний слой почвы к верхним корешкам. Постепенно просачивалась всё глубже и глубже, пока все корни не стали жадно, смеясь (так он про себя сформулировал) пить и пожирать. Странно, какое ошеломляющее богатство предоставляло новое переживание его человеческой ментальности! Он упивался разнообразным пиршеством; пробуя и смакуя каждый кусочек. Земля в одних местах казалась сладкой, в других — кислой, солёной или горькой; в иных он наслаждался сложным сочетанием знакомых вкусов вместе со странными вкусовыми ощущениями, не имевшими названия. Вся почва искрилась ошеломляющим богатством новых вкусов и запахов. На одном небольшом участке, где (как он предположил) некий зверь оставил свой помёт, он отметил необычайно сочное местечко, наполнившее корешки лихорадочной жизненной силой.