Савонарола - Старшов Евгений - Страница 8

Я не мог более выносить величайшую порочность ослепленного народа Италии, и тем больше, что я кругом видел добродетель – презираемой, а порок – превозносимым. Большей печали не было для меня в этом мире, и тогда я поспешно взмолился Иисусу Христу, чтоб Он извлек меня из этой трясины позора. Вот какая краткая молитва постоянно была на моих устах, преданно умолявшая Бога: “Укажи мне, [Господи], путь, по которому мне идти, ибо к Тебе возношу я душу мою”[36]. И поскольку Богу, по Его бесконечной милости, было угодно указать мне путь, я был бы недостоин столь великой меры благодати, если бы не стал на него. Скажи же мне, разве это не великая добродетель, если человек избегает мерзости и нечестия этого гнусного мира, чтобы жить, как мыслящее существо, а не как зверь среди боровов? Разве также не будет ли это свидетельством великой неблагодарности с моей стороны – молить Бога указать мне правый путь, которым мне следует идти, и когда Он соблаговолил направить меня на него, отказаться идти им? О Иисус, Спаситель мой! Да претерплю я лучше тысячу смертей, нежели быть виновным в такой неблагодарности по отношению к Тебе. Воистину, мой дражайший отец, у тебя есть повод воздать хвалу Иисусу за то, что Он даровал тебе такого сына, что Он так хранил его до достижения 22-летнего возраста, и не только за это, но и за то, что предназначил его быть воином Своим. Разве ты не думаешь, что это весьма высокий знак благоволения [Божия] – иметь своего сына солдатом воинства Иисуса Христа?

Но, говоря короче, истинно и то, что ты любишь меня, и то, что я знаю, что ты не скажешь мне, что не любишь меня. Если, таким образом, ты любишь меня, видя, что я состою из двух частей – души и тела, – скажи: какую из них ты любишь более, душу или тело. Ты не можешь сказать – “тело”, ибо это и будет доказательством того, что ты не любишь меня. Если же ты более всего любишь душу мою, почему не взыскуешь для этой души блага? Несомненно, тебе следует возрадоваться и быть безмерно счастливым, [узнав] о таком триумфе. Я знаю, однако, что плоти трудно не испытывать боли, но ее должен усмирить разум, особенно такой мудрый и возвышенный, как, я знаю, твой. Не думай, что мне не было страшной болью отлучить себя от тебя. Поверь мне, что с самого моего рождения не испытывал я более сильного душевного страдания, когда почувствовал, что готов оставить мою собственную плоть и кровь и отправляюсь к людям, чужим мне, принося таким образом тело мое в жертву Иисусу Христу, предавая его в руки людей, не знавших меня. Но затем, осознав, что меня призывает Бог, что Он не презрел содеять меня, бедного червя, одним из Своих служителей, я не мог поступить иначе, нежели подчиниться столь сладкому и святому голосу, который сказал мне: “Придите ко Мне, все труждающиеся и обремененные, и Я успокою вас; возьмите иго Мое на себя”…[37]

Знаю, что горе твое еще более усилено моим тайным отъездом; казалось, что я бегу от тебя; но будь уверен, что столь велики были мои боль и несчастье от разлуки с тобой, что если бы я раскрыл тебе свои [прощальные] объятия, то верю несомненно, что сама мысль о том, что я покидаю тебя, разорвала бы мне сердце и что я отказался бы от своего намерения. Так что не изумляйся, что я не открылся тебе. Правда, я оставил тебе записку на книгах на окне, в которой написал о своих намерениях. И посему умоляю тебя, отец, умерить свое горе (чтобы не увеличивать печаль и боль, которые я сейчас испытываю) по поводу того, что я сделал, ибо твердо решил, что мне нет пути назад, даже если бы знал наверняка, что, поступив так, стал бы более велик, нежели Цезарь. Но я, как и ты, сотворен из плоти и крови, и чувства столь противятся разуму, что я испытал жестокую брань, чтобы не дать диаволу воссесть на мои плечи, особенно когда я думаю о тебе. Дни, когда раны еще свежи, скоро минут, и тогда, я надеюсь, оба мы, ты и я, будем более утешены в этом мире благодатью Божией, а в будущем [мире] – [Его] славой. Ничего более не остается мне сказать, кроме как умолять тебя, как человека крепкого разума, утешить мою мать, и я молу тебя и ее дать мне ваше благословение. Всегда буду пламенно молиться о благе для ваших душ.

Из Болоньи, 25 апреля 1475 г.

Оставляю твоим заботам всех моих братьев и сестер, но особенно Альберто, чтобы ты следил за его обучением; ибо будет серьезной ошибкой, и даже грехом, если ты позволишь ему терять время попусту.

Джироламо Савонарола, твой сын»[38].

Уже на следующий день настоятель монастыря Джорджо да Верчелли посвятил Савонаролу в послушники. В порыве новообращенного он просил, чтобы его, как монаха-конвертита, поставили на самые грязные работы, однако после соответствующего экзамена, не заставившего себя ждать, его облекли в духовный сан и выбрили ему тонзуру. Следующий год он должен был получать духовное образование, однако его знания были уже достаточно обширны для того, чтобы начальство тогда же поручило ему обучать новициев, то есть новичков, фундаментальное же обучение должно было начаться только по миновании годового искуса.

Неизвестно, какова была реакция родных на поступок Джироламо, но можно сделать определенные догадки, основываясь на том жестком письме, которое Джироламо послал домой, видимо вскоре после первого (библиотека Риккардиана, кодекс 2053):

«Почему вы плачете, почему льете столько слез, незрячие? Почему столь много ропщете, о люди, лишенные света? Если б наш земной властитель попросил бы меня препоясаться мечом среди прочих его людей, сделал бы меня одним из своих достойных рыцарей, велика была бы ваша радость, какой пир вы бы закатили! А если б я отказался от этого предложения, разве вы не ославили б меня глупцом? О глупые, о слепые люди, без единого луча веры. Владыка владык, Тот, Кто в Своей безграничной власти призывает меня громким гласом, или же скорее просит меня (О, величие Его любви!) с обильными слезами, препоясаться мечом из чистейшего злата, украшенным драгоценными камнями, и стать в ряды Его воинствующих рыцарей; и ныне, оттого, что я не отверг эту великую честь, которой я недостоин (а кто вообще мог бы отвергнуть ее?), но принял ее с благодарностью Всемогущему Господу, ибо такова Его воля, вы [считаете, что] я обидел вас, и не выказываете радости, не отмечаете это пиром, но озлоблены против меня. Что я могу о вас сказать, когда вы являете себя опечаленными по этому случаю, словно вы мои величайшие враги, а точнее – враги добродетели. Коль скоро так обстоят дела, могу только сказать вам: “Удалитесь от меня все, делающие беззаконие, ибо услышал Господь голос плача моего, услышал Господь моление мое; Господь примет молитву мою. Да будут постыжены и жестоко поражены все враги мои; да возвратятся и постыдятся мгновенно”[39]. Слава Отцу, и т. д., Который обращает грешников, и содеял их ратниками своего воинства. Аминь. Более того, так как душа более драгоценна, нежели тело, возвеселитесь и будьте несказанно счастливы, что славный Господь содеял меня врачом душ, в то время как я думал стать врачом телес»[40].

Действительно так. Однако «медицинское прошлое» нашего героя время от времени все равно давало о себе знать, будь то во время чумы во Флоренции, или при написании трактата «Об искусстве умирать», которое Джироламо подает со словами «Послушай, какие я дам тебе медицинские указания…», или же при сочинении стихотворения, в котором с долей иронии назначает духовное лечение так, словно выписывает рецепт: