Савонарола - Старшов Евгений - Страница 6

Деда Савонаролы не стало между 1466 и 1468 годами, и заботу о дальнейшем образовании Джироламо взял на себя отец, Никколо, продолжив в философии линию Микеле, ориентировавшегося, как мы указали выше, на великого Фому Аквинского. Известно, что Джироламо проходил обучение у грамматика Джованни Баттисты Гуэрино, обучался в школе литературы и философии. Методы обучения там были, конечно, самыми что ни на есть средневековыми, как вспоминал сам обучавшийся: «Мы познакомились с поэтическими школами и блуждали в бесплодной пустыне виршей, за что нас били по рукам линейкой»[20]. Итогом обучения в Феррарском университете стало присуждение Джироламо звания «магистр искусств», то есть подразумевалось, что молодой человек успешно завершил изучение всех положенных еще древними «семи свободных искусств» (тривиума – грамматики, диалектики (логики), риторики, и квадривиума – арифметики, геометрии, музыки и астрономии). Впереди ждала медицинская школа.

Отметим сразу: стихи Савонаролы сохранились. Часть их печаталась еще при его жизни, прочие разысканы учеными в древних манускриптах. Обзор флорентийского издания 1847 года являет нам набор стихов духовного и обличительного характера: канцоны на погибель мира и Церкви, на счастье Флоренции, на утешение Распятием, Екатерине Болонской, лауды на смерть папы Сикста, Распятию, воспламеняющей сердце божественной любви, Иисусу, Марии Магдалине, Богоматери. Как видим, никакой светской (подчеркнем это) лирики или эротики (хотя все это, даже против желания пишущего, все равно вольно или невольно сублимируется в том, что он пишет; неоднократное обращение к образу прекрасной грешницы из Магдалы далеко не случайно: «Все сердце ее горит, и она не может владеть собой в любви к Богу»[21]), равно как и «пустословия басен языческих». Что ж, вполне естественно для верующего монаха, аскета, проповедника… Тем паче что впоследствии Савонарола с гневом обрушился на подобного рода пиитов: «Христианину запрещено читать вымыслы поэтов, ибо те соблазнительными рассказами возбуждают похотливые умы. В действительности же они кадят ладаном перед языческими богами, не только почитая этим бесов, но и с удовольствием внимая их речам… Что делают наши правители? Почему притворяются, что не видят этого зла? Почему не принимают законов, которые не только изгнали бы подобных виршеплетов из города, но и предали бы огню и испепелили как их измышления, так и фолианты языческих авторов, пускающихся в размышления об искусстве любви, наложницах, идолах и грязном и нечестивом бесовском суеверии»[22].

Но мы были бы глубоко не правы, если бы судили Савонаролу только по этому отрывку, видя в нем неистового серого погромщика. Вот его письмо другу Верино: «Я никогда не думал осуждать поэзию, как в этом многие обвиняли меня и устно, и письменно, а лишь злоупотребление ею, какое замечается у многих… Некоторые хотели бы ограничить поэзию лишь формой. Они жестоко ошибаются: сущность поэзии состоит в философии, в мысли, без которой не может быть и истинного поэта»[23]. За то же – превалирование формы над внутренним, духовным содержанием Савонарола критиковал и современную ему живопись, даже религиозную: «А молодые люди говорят потом знакомым дамам: вот Магдалина, вот святой Иоанн, вот святая Дева. Это потому, что вы пишете их портреты в церквах, к великой профанации святыни. Вы, живописцы, поступаете нехорошо. Если бы вы знали, как я, о соблазне, который происходит от этого, вы, конечно, так не поступали бы. Вы привносите в церковь всякую суету. Вы думаете, что Дева Мария была разукрашена так, как вы ее изображаете? А я вам говорю, что она одевалась, как самая бедная женщина»[24].

Но вернемся к юности Джироламо и его стихам. Смог ли он избежать воздействия того фактора, что называется «искушение творчеством»? Этот термин толкуют многогранно, но мы принимаем его как уклонение талантливого человека в сотворение порнографии и прочей «бесовщины», пустоты. Писал ли молодой человек любовные стихи? Вполне возможно, считаем мы, ибо любовь не была чужда нашему герою, более того – именно она, отвергнутая и оплеванная, и привела его к воротам монастыря. Как ни банальной кажется эта версия, именно так оно и было, как свидетельствует брат Савонаролы, Марк (Маурелио). Тито Ченти излагает его следующим образом, хотя и отказывает ему в достоверности (что вполне объяснимо, коли католический священник создает настоящую икону Савонаролы): «Как рассказывает родной брат Савонаролы, Маурелио, однажды Джироламо попросил руки своей соседки, флорентийской девушки, незаконной дочери Роберто Строцци. Девушка будто бы гордо ответила: “Неужели ты вообразил, что благородный род Строцци пожелает породниться с каким-то Савонаролой?” Возмущенный Джироламо якобы ответил: “Думаешь, семья Савонаролы готова унизиться до того, чтобы женить своего законного сына на чьей-то внебрачной дочери?”».

При этом праведный гнев Джироламо мог еще более подстегнуть тот факт, что Строцци были изгнанниками из Флоренции. Историю эту записал фра Бенедетто, ученик Савонаролы, оставивший много уникальных и достоверных записей о своем великом учителе. Читтаделла, биограф Савонаролы, прибавил, что дома Строцци и Савонаролы стояли довольно близко друг от друга, а Герарди сообщил, что имя гордой и глупой девицы было Лаодомия (Лаодамия), совсем не соответствующее ее мифологическому оригиналу[25]. Некоторые исследователи видят намек именно на эту причину удаления Савонаролы от мира в письме отцу, посланном после вступления в обитель: «Но я, как и ты, сотворен из плоти и крови, и чувства столь противятся разуму, что я испытал жестокую брань, чтоб не дать диаволу воссесть на мои плечи»[26]. Мы так не считаем, так как фраза выдернута из контекста.

Итак, если и предположить, что в юности Савонарола писал какую-то лирику, то сам же ее и уничтожил. Наше предположение тем более вероятно, что Савонарола позднее сам признался в подобном действе, свойственном многим гениальным натурам: «Тогда я и сам заблуждался и усердно изучал диалоги Платона, но когда Бог даровал мне свет, я уничтожил все, что написал по этому предмету. Что стоит Платон, когда бедная женщина, наставленная в вере, знает больше об истинной мудрости, нежели он?»[27] До нас, однако, дошло одно стихотворение, написанное им еще в мирской жизни, в 1472 году, знаменитое ядовитой инвективой на папу Сикста IV. Вот фрагменты его прозаического перевода: «Не осталось никого, нельзя найти ни одного человека, который любил бы добро: нам нужно учиться у детей и у простых женщин, ибо только у них осталась хоть тень невинности. Добрые угнетены, и народ итальянский похож на египтян, державших в порабощении народ Божий. Но уже голод, наводнения, болезни и множество других симптомов являются вестниками грядущих бед, предвещают гнев Господень. Раздели, о Господи, снова раздели воды Чермного (Красного по церковнославянски. – Е. С.) моря и потопи нечестивых в волнах Твоего гнева!»; «Я замечаю, что в мире все идет навыворот, что всякая добродетель и всякие добрые обычаи вконец погибают; я не вижу истинного света, не нахожу никого, кто стыдился бы своих пороков… Счастлив тот, кто живет хищничеством, кто тучнеет, упиваясь кровью других, кто грабит вдов и их малых ребят, кто ускоряет разорение бедных. Тот человек благороден и изящен, который обманом и насилием собирает богатства, который презирает небо со Христом, который только и думает, как бы погубить ближнего: такими людьми гордится мир»; «Легко было совсем прийти в отчаяние, если бы, несмотря ни на что, у меня не оставалось надежды: я верю, что в загробной жизни души благородные, те, которых полет был особенно возвышен, узнают друг друга»[28].