Хозяйка дома Бхатия - Масси Суджата - Страница 7

– Прости меня. Я просто не подумала, как изменилась твоя жизнь и днем, и ночью.

– Уа-а-а-а-а! Уа-а-а!

Они обе обернулись и увидели, что Хуши копошится в кроватке. Глазки она так и не открыла, зато раскричалась вовсю.

– Ей страшный сон приснился? – Первин посмотрела на Гюльназ.

– Нет. Это ты ее разбудила. Своими ужасными словами довела мою дочь до слез! – выпалила Гюльназ.

Первин сглотнула, чувствуя, как ее захлестывают гнев и обида. Ну конечно, эта мелкая пакостница вовремя разревелась, чтобы подтвердить, насколько жизнь у Гюльназ тяжелее, чем у Первин.

Пакостница? Да как ей слово-то такое могло прийти в голову!

Хуши не умолкала, пока не вошла няня; даже не взглянув на молодых женщин, она взяла девочку из кроватки и, тихонько приговаривая, унесла ее из палаты.

– Все будет хорошо, – начала Первин. – Я просто хотела сказать, что…

– Даже не пытайся мне еще что-то сказать, – отрезала Гюльназ, с ненавистью глядя на золовку. – Говоришь жестокие вещи, а потом делаешь вид, что не то имела в виду. Надоело мне это – и ты тоже! Отстань, уходи!

Первин стояла у выхода из лечебницы и глубоко дышала, пытаясь смирить стук сердца. Думала, что расстройство с нее сейчас сдует, как сахарную пудру со сдобной булочки. Но настроение было испорчено, и совсем не хотелось прямо сейчас нестись в Мистри-Хаус, где на столе дожидались контракты.

Говоришь жестокие вещи, а потом делаешь вид, что не то имела в виду.

Обвинение Гюльназ не выходило из головы. Но она же говорила с Гюльназ совершенно откровенно. Похоже, задушевные разговоры в прошлом, ведь Гюльназ теперь мама и между ними целая пропасть неразделенного опыта.

Первин едва не споткнулась, проталкиваясь через толпу мальчишек в форме, которые валандались у входа в Мужскую соборную школу. Она настолько утратила и внешнее, и внутреннее равновесие, что едва не пропустила поворот на Харриман-роуд.

Улицу эту она знала, а вот приходить сюда раньше не доводилось. В Хестия-Хаусе на Харриман-роуд теперь проживал Колин Сандрингем, ставший вопреки всему ее добрым приятелем, англичанин, с которым им недолгое время довелось вместе работать. Колин оставил Индийскую гражданскую службу и на добровольных началах работал администратором Бомбейского королевского азиатского общества, соединявшего в себе научный центр и частную библиотеку. Неделю назад он прислал ей короткое письмо, где указал свой новый адрес. А заодно намекнул, что у него есть хорошие новости, которыми он бы хотел поделиться лично.

Именно хороших новостей Первин в это утро особенно не хватало.

Через пять минут она уже стояла перед четырехэтажным многоквартирным домом, который не мешало бы покрасить. От лепного украшения – греческого лаврового венка – отвалился край. Колин указал в записке номер своей квартиры: вторая. На почтовом ящике второй квартиры пока не было имени жильца, в отличие от других.

Повернув ручку, Первин попала в небольшой вестибюль, куда выходили две двери без номеров, рядом с каждой имелся звонок. Допустим, она позвонит, а ей ответит незнакомец? Если пойдут слухи, что к Колину приходила женщина, это может дурно сказаться на его репутации.

Так что Первин отказалась от этой мысли.

Было самое начало девятого утра. Она не могла исключить, что Колин вышел куда-то – прогуляться по утренней прохладе или посидеть в саду.

Первин двинулась вдоль каменной ограды и оказалась у черной чугунной калитки, запертой изнутри на щеколду. Отсюда открывался вид на заросший, запущенный сад. В него выходила открытая веранда, на ней стояли стулья.

Над спинкой одного из стульев Первин увидела мужскую голову. Волосы темно-каштановые, взлохмаченные, при виде их у нее затеплилась надежда – хотя, чтобы убедиться, нужно было разглядеть больше. Рискнет она прервать утренние размышления незнакомого человека? Она не успела набраться храбрости, потому что тут раздался голос самого Колина – он кого-то благодарил. Первин сообразила: Гюльназ ведь знакома с Колином и, видимо, слышала, как вежливо он разговаривает со слугами. Это так ее поразило, что она теперь обвиняет Первин в подражании привычкам британцев. На деле же совсем немногие британцы вели себя так, как Колин; впрочем, кому-кому, а Гюльназ Первин не стала бы излагать эти свои соображения.

Первин выждала, пока – по ее мнению – Колин остался один, а потом окликнула его:

– Мистер Сандрингем? Доброе утро.

– Пер… мисс Мистри? – Он встал, оказалось, что на нем белая курта и свободные брюки. Надев очки в стальной оправе, он вгляделся в сад. – Вы где?

– У садовой калитки. Она заперта.

– Подойдите, пожалуйста, к главному входу! – попросил ее Колин.

Чувствуя нарастающее волнение, Первин стремительно зашагала к дверям Хестия-Хауса. Вошла в вестибюль и увидела, что Колин уже там. Глаза их встретились, он слегка улыбнулся, обнажив ровные белые зубы, которым как-то удалось избежать обычного английского уродства. Волосы, ранее растрепанные, теперь оказались причесаны, лежали аккуратно и даже были слегка напомажены.

Он помахал ей из дверного проема в правой части вестибюля. Трости у него в руке не было, из чего Первин заключила, что он надел протез, которого, впрочем, не было видно под крепкими кожаными башмаками.

– Вы идеально выбрали день для своего визита. Вчера приехал Рама, и он будет просто счастлив с вами повидаться.

Глядя в ласковые карие глаза Колина, Первин почувствовала желание броситься ему в объятия, но тут же одернула саму себя.

– Ваш слуга из Сатапура?

– Я его теперь называю домоправителем, – сообщил Колин. – После нескольких месяцев работы на моего преемника он решил, что лучше переберется ко мне. В этом доме ему многое в новинку – заходите, я вам тоже покажу.

Первин прошла в просторную комнату с высокими окнами, над которыми располагались фрамуги: их можно было открывать на ночь, чтобы впускать прохладный ветерок. Комната выглядела опрятно, но меблирована была очень скудно: большой диван, единственное кресло, низкий затертый и исцарапанный деревянный стол. Дальше располагалась столовая, там стоял ломберный столик и два плетеных стула – вид у них был такой, будто их позаимствовали из сада.

– Садитесь, пожалуйста. – Колин указал на кресло, которое было накрыто тканью – как полагала Первин, чтобы скрыть изношенную обивку.

Первин села, пружины кресла принялись протестовать, и ей пришлось сменить позу, чтобы не опрокинуться назад.

– Прошу прощения! – воскликнул Колин, присаживаясь на край старого желтоватого бархатного дивана. – Это мебель, которая тут была изначально. Если вас это утешает, кресло все-таки мягче моего матраса.

Первин зарделась при упоминании места, где Колин спит. Он, в отличие от нее, не затруднял себя выбором слов. Она поспешно произнесла:

– Очень милая квартирка, и я уверена, вы со временем приобретете подходящую мебель.

– Ну, если честно, пока у меня на это нет денег. Хотя мне как раз предложили работу по совместительству. Я бы с удовольствием вам про нее рассказал, а Рама, кстати, сейчас готовит завтрак. Вы согласитесь разделить со мной трапезу?

Первин с готовностью кивнула, потому что утром ограничилась чаем с сухим печеньем. Оставшись завтракать, она немного опоздает на работу. Отца это не встревожит – он решит, что она задержалась у Гюльназ, поскольку исходит из того, что между ними царит полное взаимопонимание.

Колин встал с дивана и пошел на кухню. Оставшись одна, Первин стала вслушиваться в гул двух голосов. Колин вернулся, а с ним Рама. Первин склонилась в вежливом намасте перед седоволосым худощавым индусом, одетым в домотканую курту и застиранные лунги с мадрасским узором. Формально Рама был слугой, но одновременно врачевателем, специалистом по аюрведе. Он лечил Колина травами после укуса змеи: ногу спасти не удалось, но Колин выжил. Кроме того, Рама обучил Колина йоге – в результате Колин смог вернуть себе физическую форму.