Хозяйка дома Бхатия - Масси Суджата - Страница 1

Между сестрами случаются ссоры.

И неважно, выросли ли они вместе или породнились, превратившись в золовку и невестку. Причиной ссоры может стать спор о том, у кого сари красивее, кто себе что купил, кого больше любят родители. Такие размолвки, неизменно заканчивающиеся примирением, столь же естественны, сколь и тягостный летний зной, который рано или поздно смывают муссоны.

Ошади отвлекала себя мыслями о погоде. Даже в тихом Гхаткопаре, в пятнадцати километрах к северу от Бомбея, в воздухе висела удушающая сырость. До дождей осталось всего несколько недель – как обидно, что они не подождали с этим своим торжественным чаепитием до первых дней муссона, когда капли так весело пляшут в воздухе. Перемена погоды наверняка восстановила бы хоть какую-то гармонию в отношениях Умы и Мангалы Бхатия.

Ошади медленно шагала в сторону Бхатия-Хауса; погрозила палкой бездомным псам, сбившимся в стаю на пустыре по другую сторону улицы: они дожидались корма, который им каждый день выносило состоятельное семейство джайнов[1]. Ошади бы никогда не позволила собакам бродить поблизости от Бхатия-Хауса: она проработала там дольше всех остальных и прекрасно знала значение слова «охранять».

Когда десять лет тому назад скончалась жена сэра Дварканатха, его старшая невестка Ума повысила Ошади до должности домоправительницы, начальницы над шестью служанками, работавшими в Бхатия-Хаусе. Ошади была ей за это благодарна, вот только теперь Ума-бхабху[2] давала ей множество поручений, не имевших никакого отношения к ее основным обязанностям. Сегодня Ошади отправили по магазинам – докупить свеч для многочисленных фонариков, расставленных во дворе. Прежде чем нашлось нужное, Ошади пришлось заглянуть в три лавки.

Ошади брела, прихрамывая, по посыпанной гравием подъездной дорожке, и тут тощая бурая сука с отвисшими сосками, поскуливая, подошла ближе. Ошади в очередной раз взмахнула палкой, собака отскочила, вернулась к остальным.

Ошади знала, что дурван[3], охраняющий Бхатия-Хаус, боится собак: он никак не реагировал, даже когда они проникали на территорию. А нынче вечером он еще и был занят – драил свою будку и украшал ее цветами гибискуса из сада. Все ради приема, который затеяла Ума: гости уже заезжали в парк в наемных экипажах, кто-то и на личных автомобилях. Ошади слышала, как женщины восхищенно ахали при виде просторного охристого бунгало из известняка, обнесенного двухуровневыми верандами. Благодаря изразцам на фронтонах и высоким окнам со ставнями дом казался еще более впечатляющим.

Некоторые из тех, что прибыли пораньше, – дамы-гуджарати из числа соседок – шли за Ошади следом, переговариваясь.

– Мой муж если и жертвует, то только в храм, – негромко поведала одна из дам своей спутнице. – Так я решила отдать свой набор золотых браслетов.

– Великолепное пожертвование, – заметила ее приятельница. – А я привезла десять рупий.

– Тебе муж позволил столько пожертвовать? – Голос первой понизился до шепота.

– Куда там! Я у матери попросила!

Дамам, видимо, надоела медлительность Ошади, они протолкнулись мимо и, хихикая, устремились во двор, шурша плотным шелком своих сари.

На веранде первого этажа стояли сэр Дварканатх Бхатия и его старший сын Парвеш; они наблюдали за приездом гостей.

Ошади остановилась у входа для прислуги, чтобы расслышать хоть обрывок их разговора. Уме-бхабху полезно будет знать, в каком настроении ее свекор.

– А чего это вы понаставили во дворе? Столько подушек – можно подумать, гости сюда спать приехали! – возмущался сэр Дварканатх.

– Мы ждем более пятидесяти дам. Им должно быть удобно. – Судя по голосу, Парвеш волновался.

– Хочешь сказать, дамам нужно умягчение под их тощие куллы? – Сэр Дварканатх использовал вульгарное обозначение седалища.

Парвеш нервно хихикнул.

– Бапуджи[4], не забывай, многие дамы совсем рядом. И могут тебя услышать.

– Вся эта тамаша[5] – только бабам потешиться, – проворчал сэр Дварканатх. – Я с этим вожусь только в память о твоей матери.

– Да. Ума занимается больницей по той же причине. – Парвеш подыгрывал отцу – как и все остальные.

Ошади поспешила в дом, ей хотелось хоть немного передохнуть в помещении для слуг, расположенном рядом с кухней. В семье было четверо поваров, все из браминов. Ошади принадлежала к более низкой касте, поэтому ей нельзя было заходить на кухню, но она негромко окликнула Аакера, одного из младших поваров, и он тут же подошел к ней.

– Вот свечки для торта. Остальные Пратип пусть вставит в фонари и зажжет в сумерках, – распорядилась она, повторяя инструкции Умы.

Аакер поморщился:

– Мангала-бхабхи[6] велела их зажечь прямо сейчас. В сумерках очень много будет народу, зажигать трудно.

Ошади не понравилась мысль зажигать свечи заранее. Лишний жар, а еще чем дольше они будут гореть, тем выше риск возникновения пожара.

– Ума-бхабху согласилась?

– Этого я не знаю.

Ничего, Ошади скоро все выяснит. Она попросила Аакера принести ей стакан воды. Опустившись на табуретку, которой, как знали все в доме, дозволялось пользоваться лишь ей одной, она утолила жажду. Освежившись, поставила стакан у дверей в кухню и снова вышла во двор.

Гостей уже прибыло много – выйти прямиком во двор Ошади не удалось, пришлось стоять в очереди вместе с остальными. Прямо перед нею оказалась занятная дама: в воздушном сари из бледно-желтого шифона, с массивным коричневым портфелем, больше подобающим мужчинам.

– Добрый день. Вы госпожа Бхатия? – спросила незнакомка у Мангалы-бхабхи, которая сидела за небольшим столиком у входа во двор.

– Да. Если вы принесли пожертвование наличными, пожалуйста, пересчитайте деньги в моем присутствии. – Голос Мангалы-бхабхи звучал сурово, как будто она говорила с кем-то из детей родни.

Посетительница подняла клапан своего портфеля – действительно мужского, с изумлением отметила Ошади. Вытащила конверт, положила его перед Мангалой-бхабхи. Зашуршала купюрами.

– Пятьдесят одна рупия. Это от Гюльназ. Она желает вам всяческих благ и благодарит за недавнее посещение в больнице…

– Я к ней не ходила. Вы, видимо, имеете в виду мою невестку Уму. – Судя по недовольству на угрюмом лице Мангалы, ее эта путаница рассердила. – Пожалуйста, проходите во двор.

– Прошу меня простить за ошибку. Могу я узнать ваше имя? Меня зовут Первин. Первин Мистри.

– Я Мангала Бхатия. Казначей больничного комитета.

– Вы не будете так любезны указать мне на Уму? – не сдавалась гостья. – Не хочется еще раз выставить себя на посмешище! Если, конечно, вас это не затруднит.

Мангала качнула головой:

– Я занята, принимаю пожертвования. Заходите, и как увидите даму в розовом сари – это Ума.

Первин Мистри прошла дальше, а Мангала хмуро глянула на Ошади:

– А ты что делаешь среди почтенной публики? Пытаешься завести друзей – или вытащить деньги из чужого кошелька?