Хозяин моста (СИ) - Гельт Адель - Страница 11

Но в основе — все равно наука!

Все, ради чего истекает и сгущается эфир, научно: есть методики, повторяемые результаты, вычисляемые и применимые параметры. Даже для прямого божественного вмешательства есть формулы, показатели и ограничения!

Вот я уверен, потому, что видел, слушал, чуял: они молились.

Многие, кто во что горазд.

Богу, богам, Эру Илуватору, хтоническим тварям, демонам и героям подземного мира, ангелам горних высей.

«Пусть он будет жив» — утирала слезу гномья девушка.

«Он же герой! Как же так!» — негодовал хуманский старик.

«А ну, верни, как было!» — обращался напрямую к демиургу некто, невидимый под широкой мантией с капюшоном.

«Принесли его домой, оказался он живой!» — в безумной надежде рыдали дети разных рас и расцветок.

Все ждали не магии — чуда.

Чудо — это когда бросил надеяться.

— Статус легендарного героя подтвержден, — пробормотал я на канцелярском. — То есть, был. Сами видите — не разлагается, веселится в посмертии, скучает…

— Тут есть один момент, — возразил маг.

— Неприятный? — уточнил я.

— Смотря для кого… Видите ли, тело легендарного героя действительно не разлагается. Оно, скажем так, возносится!

— Это как? — удивились мы с призраком оба, даже хором. — Возносится, — продолжил я один, — это когда на небо?

— Термин не очень удачный, — поморщился Салимзянов. — Мертвый герой — легендарный, конечно — как бы растворяется в воздухе, уходит целиком в эфир — слишком высоко насыщение тканей маной… При жизни.

— И что это значит? — бросил веселиться прозрачный урук.

— Всего-навсего одно, — вдруг улыбнулся маг. — Харэ валяться! Подъем, нах!

Вот Вано Иотунидзе: он никогда не был магом жизни. Позитивная физика была для него сродни чуду, и чуда этого старый тролль не понимал. Ваня Йотунин — тролль молодой — сейчас отчаянно о том жалел.

Жалел, пока призрак белого урука — с выражением лица недоуменным — растворялся в воздухе.

Жалел, когда вдруг труп — да полно, труп ли? — вдруг шевельнулся.

Когда пустилось биться могучее орочье сердце: «Бу-бум! Бу-бум!» — будто юный ученик шамана впервые стучал на бубне самый простой, но совсем настоящий волшебный ритм.

Когда распахнулись немного раскосые, шальные до изумления, очи.

И вот — перестал жалеть.

Стало не о чем.

Хайре, аксиотимос!

— Как-то грубо вышло, — усомнился я. — Зачем так?

— Старинный метод, — ответил Салимзянов. — Волшебная летаргия — штука такая…

— Все-таки выход из мертвого сна? — почти смирился я с версией, которую сам же и озвучил недавно. — Не воскрешение?

— Науке, — возразил маг жизни, — известен всего один случай истинного воскрешения. Не анимации трупа, не вывода — как у нас — из летаргии, не… Там пунктов сорок. Мне как, вспоминать их все?

— Все не надо, — отказался я. — Так-то понятно, что уж там.

Вот что я скажу: это очередная «вилка», разница между мирами.

Воскрешение — если речь о возврате к жизни полностью умершего — практика крайне сложная, но реальная.

Нужно только соблюсти условия: их три.

Сначала в усопшем не должно быть сильных ран — несовместимых с жизнью, вы поняли правильно. Рана, от которой человек умер, как бы не считается.

Далее, надо изловить мага жизни в ранге магистра (в классах это будет Первый Плюс и выше) и убедить помочь.

Чисто технически, мага может заменить флакон ζωντανό νερό — живой воды. Штука редкая, но…

И, наконец, на отлов мага и убеждение у вас ровно шумерский час — то есть, шесть десятков минут.

Вру. Условий четыре, и вот самое главное.

Все должно происходить в конкретном мире: том, где вместо невнятной Державы — вполне себе Советский Союз. Родина Вано Иотунидзе.

И чего тогда?

А вот чего.

Рядом не оказалось ни одного мага жизни. Можно было вызвать из сервитута, но, пока найдешь, пока дозовешься, пока примчится — всяко стало бы поздно. И, как оказалось прямо сейчас, еще и бесполезно — местные целители не умеют воскрешать мертвых!

— А вот живая вода, — напомнил я Салимзянову. — Если…

— Сказки — в книжках, — поморщился тот. — Я не по этой части. Не фантазер, практик!

Ага, очень интересно.

Живая вода — как и ее блочный сополимер, вода мертвая νεκρό νερό — продукты высшей алхимии. Вано Сережаевич такое сварить мог, значит, сумеет и Иван Сергеевич — я сам.

Получится ли, будут ли эликсиры работать в условиях Тверди?

Не попробуешь, не узнаешь… Будем посмотреть!

— Так, значит — выход из летаргии, — напомнил я больше самому себе. — Метод вывода.

— Да, — согласился Салимзянов. — Команду на пробуждение надо давать на языке… Хорошо, на диалекте. Он особый такой, привычен спящему с детства.

— А если не знаешь языка? — заинтересовался Зая Зая. — Я-то ладно, до пяти лет болтал чисто на темном, потом батя заставил выучить русский…

— Это ты где так? — удивился волшебник, как-то сразу перейдя с уруком на «ты». — Чисто на темном?

— Морденсия, — ответил орк. — Земщина Саранск, ну, не сама — соседние села, там много уруков живет. Кривозерье там, Белозерье — как раз из тех мест. И вот интересно…

Не, мне тоже стало бы интересно, так-то. Когда речь обо мне, практически. То есть — о нем.

Я вот о чем подумал. В нормальном-то мире, где Морденсия — это очень даже Мордовская АССР… Знаю я эти села, оба. Татарские они, понимаете? То есть, обратно орочьи, но уже по-настоящему как-то. Тюркские языки, традиции, близкие к мусульманским — здесь, на Тверди, последних и не бывает. Не знаю даже, как объяснить… На фомитские похожи, да. Благо, происходят из тех же диких мест.

— Если не знаешь языка, — пустился в объяснения маг, — надо подобрать похожие интонации, смысловой посыл… Вот как с тобой. Сработало же?

— А то! — осклабился Зая Зая.

Урук пошел на второй круг: трогал себя за руки, за уши, за голову. Снова проверял — точно ли получилось ожить?

— Братан, — решил прояснить я. — Ты сам-то понял, что случилось?

— Да как тебе сказать, — откликнулся орк. — Сначала думал, что понял. Теперь нет. Летаргия эта…

— Ты же врач? — удивился Салимзянов. — И не знаешь?

— Медицинский брат я, — возразил белый урук. — Широкого профиля. Про мертвый сон понимаю в общих чертах. А что?

Маг принялся объяснять, орк — внимательно слушать.

Я от их компании отлип, почти отключился, задумался о своем.

Конкретно — об эмоциональных качелях и том, почему в этом мире их нет.

Или есть, но редко и не по делу.

Вот смотрите: Зая Зая умер.

Именно что умер, ни единого признака жизни, отверстие по центру груди, да здоровущая такая дыра в спине. Все, что по центру торса — вырвано с мясом, причем последнее — буквально. Кровищи… Даром, что песок с опилками впитал все до капли.

Еще раз смотрите: Зая Зая жив.

Произошло это как-то буднично — совсем чуть-чуть трагедии (больше законы жанра, чем на самом деле), немного комедии, чуть эллинского языка. Последний, кстати, не знаю зачем — наверное, ради трагедии и комедии сразу. И чтобы выпендриться.

Театрос же, понимать надо! Крики, стоны, страдания… Но все — будто не на самом деле. Как книгу пишут…

Кой леший, книгу! Графическую новеллу, ту, что местные авалонцы обозвали словом «комикс» — пусть и нет в такой ничего смешного!

Такое ощущение сложилось, что смерть (и воскрешение) нашего легендарного героя на все прочее повлияли… Примерно никак. Ну, был я чуть злее, когда допрашивал недокиборга — но я и так злой.

Я не понял. Где вот это «от смеха к слезам», где высшие и низшие точки кривой отношения, смена настроения по ситуации? Нет, и как не было.

И я сейчас не про себя: Вано Сережаевич, например, эмоционировать не любил никогда, Ваня Йотунин… Чуть ранимее себя прежнего, но все же.