Леонид. Время испытаний (СИ) - Коллингвуд Виктор - Страница 6

— Соедини товарища Брежнева с Берзиным, — приказал Сталин, не глядя на секретаря. — Прямо отсюда. По вертушке.

Поскребышев быстро набрал нужный номер — он знал их все наизусть. Передал мне тяжелую черную трубку. Пальцы слегка дрожали, и я сжал эбонит покрепче, чтобы этого не было видно.

— Берзин слушает! — донеслось из трубки.

— Ян Карлович? — сказал я в мембрану. — Добрый день. Привозите чертежи аппарата. И образцы. Срочно. Везите все комплекты.

— Понял. Выезжаем.

Я положил трубку. Сталин стоял у карты Советского Союза, заложив руку за френч. Он напоминал сжатую пружину.

— Александр Николаевич! — рявкнул он.

Поскребышев снова возник в дверях.

— Вызывай членов Политбюро. Ворошилова. Молотова. Кагановича. Орджоникидзе. Андреева. Срочно. Пусть бросают все дэла. Совещание особой важности.

— Ягоду вызывать? — деловито спросил Поскребышев. Вопрос был правомерен — во время 17 съезда Ягода был избран кандидатом в члены Политбюро.

Сталин замер. Он медленно повернул голову к секретарю. В его глазах плескалась тьма.

— Нет. Ягоду не надо… А вот Власика позови. Пусть берет своих людей. Встанет у этих дверей. Лично. И с оружием.

Поскребышев побледнел, кивнул и исчез, беззвучно прикрыв дверь. Мы остались одни. Сталин подошел ко мне вплотную. От него пахло табаком и опасностью.

— Если это ошибка, товарищ Брэжнев… Или провокация… — он не договорил, но смысл был ясен.

— Знаю, товарищ Сталин, — ответил я, выдерживая его взгляд. — Я поставил на кон свою голову. Но лучше моя голова, чем судьба партии и государства.

Сталин хмыкнул, отошел к столу и начал набивать новую трубку. Надо отдать ему должное: руки его не дрожали.

Прошло несколько минут. Дверь приоткрылась, но вместо ожидаемых членов Политбюро на пороге возник Николай Власик. Начальник личной охраны выглядел встревоженным — вызов был внеплановым, в обход протокола. Он быстро окинул взглядом меня, сгорбленного над столом, и Сталина, застывшего у окна.

Сталин медленно повернулся.

— Николай, — голос Вождя звучал глухо, с тяжелым акцентом, который всегда усиливался в минуты напряжения. Его грузинский акцент стал сильнее — верный признак волнения — Встань у этой дэвери. Изнутри.

Власик вытянулся.

— Слушаюсь, товарищ Сталин.

— Никого бэз моего разрэшения нэ выпускать, — Сталин поднял палец, акцентируя каждое слово, — и никого нэ впускать бэз моего личного приказа. Если кто-то попытается войти силой… особенно из людей Ягоды… Стрэлять бэз прэдупрэждения. Понял мэня?

Лицо Власика, обычно простоватое и грубое, мгновенно окаменело.

— Так точно, товарищ Сталин.

Он достал из кобуры вороненый «ТТ», с сухим щелчком дослал патрон в патронник и встал у косяка, превратившись в гранитное изваяние.

В коридоре вновь послышались шаги. Начали собираться вызванные.

Первым вошел Ворошилов. Климент Ефремович шагнул через порог уверенно, по-кавалерийски, но, увидев Власика с пистолетом в опущенной руке, сбился с шага. Его лицо, обычно румяное и живое, нахмурилось. Следом, сухо кивнув присутствующим, проскользнул Молотов, прижимая к боку неизменную папку.

Каганович и Орджоникидзе вошли вместе, оживленно переговариваясь. Серго, увидев меня, расплылся в широкой улыбке.

— О, товарищ Брэжнев! — его голос прогремел на весь кабинет. — Ну что, опять какие-то гениальные идеи? Зачем нас сдернули с коллегии наркомата, генацвале? Неужто мы теперь всем Политбюро будем гайки обсуждать?

Улыбка сползла с его лица, когда он наткнулся на тяжелый взгляд Сталина.

— Гайки тут ни при чем, Серго, — тихо произнес Сталин, не отходя от окна. — Тут мэханизм посложнее заржавел. Государственный. Садись.

В кабинете повисла тишина. Тихий бюрократ Андреев, вошедший последним, осторожно, стараясь не выделяться, занял место в углу.

Поскребышев снова приоткрыл дверь, пропуская Яна Берзина. За начальником Разведупра двое молчаливых техников в штатском вносили тяжелый кофр.

Ворошилов недовольно скривился — армейская верхушка на дух не переносила ГРУ, считая их выскочками, лезущими не в свое дело. Техники быстро, без суеты, водрузили шоринофон на полированный стол заседаний. Грубый металл аппарата, мотки проводов и лампы смотрелись на благородном дубе чужеродно, как осколок снаряда на обеденном столе.

Техник щелкнул тумблером. Лампы мигнули и загорелись ровным оранжевым светом. Берзин выпрямился.

— Готово, товарищ Сталин.

Сталин медленно прошел к главе стола. Он не сел. Оперся кулаками о столешницу, нависая над собравшимися.

— Товарищи, — начал он, и акцент стал еще заметнее. — Мы часто говорим о бдительности. Мы ищем врагов за границей. Срэди троцкистов. Срэди бывших. Но иногда… иногда мы кормим волка, думая, что это овчарка. И этот волк уже приготовился пэрэгрызть нам горло. Прямо здэсь.

Он кивнул Берзину.

— Включай.

Шорох пленки в тишине прозвучал как шум оползня. Затем сквозь треск прорвался голос.

«…Я не могу! Там охрана! Борисов не отходит ни на шаг!» — истеричный, срывающийся фальцет Николаева ударил по нервам.

И следом — второй голос. Спокойный, властный, обволакивающий, как удав:

«Охраны не будет, Леонид. Мы уберем барьеры. В Смольном ты пройдешь, как нож сквозь масло. Никто не спросит пропуск…»

Один из техников Берзина быстро прошел вдоль стола, кладя перед каждым членом Политбюро листки машинописной стенограммы. Молодцы! Ян Карлович подготовился на отлично.

Молотов тут же вцепился в бумагу, водя пальцем по строчкам. Орджоникидзе, глядя то в стенограмму, то на шоринофон, побледнел, рука его непроизвольно потянулась к левой стороне груди. У Орджоникидзе давно было больное сердце.

«Партии нужна встряска. Очистительная жертва… Убрать орган, чтобы спасти организм…»

Я смотрел на Ворошилова. Лицо наркома обороны медленно наливалось кровью, шея побагровела, кулаки сжались. Для него Киров был не просто соратником, он был близким другом. Впрочем, как и для Сталина.

Запись кончилась. Хвостик пленки хлопнул по катушке. Берзин выключил аппарат. Тишина, наступившая после, была страшнее крика.

— Кто… — Сталин обвел тяжелым взглядом присутствующих. — Кто второй участник разговора? Кто этот кукловод?

— Это голос сотрудника секретно-политического отдела Ленинградского УНКВД, — громко и четко произнес я. — Прямого подчиненного Медведя и Запорожца. А значит — человека Ягоды.

Ворошилов вскочил, с грохотом опрокинув тяжелый стул.

— Сволочь! — выкрикнул он, срываясь на хрип. — Сволочь зиновьевская… Это же переворот! Они Мироныча хотят убить, чтобы на его трупе в Смольный въехать!

— Сядь, Клим, — холодно бросил Сталин. — Не в одном Смольном дэло!

— Спокойно, — неожиданно ровно произнес Молотов. Он снял пенсне и начал протирать его, глядя в полированную поверхность стола. — Эмоции сейчас нам не помогут. Давайте рассуждать логически. Если это НКВД… Если нити ведут к Ягоде… То кто охраняет нас сейчас?

Вячеслав Михайлович поднял близорукие глаза на Сталина.

— Охрана за этой дверью — чья она? Наша? Или Ягоды?

Все взгляды, как по команде, скрестились на Власике, застывшем у двери, и на Сталине.

Сталин медленно прошел к столу, взял трубку, повертел ее в пальцах, но раскуривать не стал. С хрустом переломил чубук.

— Мы в кольце, товарищи, — тихо сказал он. — Как в восемнадцатом году в Царицыне. Только тэперь фронт проходит нэ по степи. Он проходит прямо по коридорам Кремля. Мы вырастили бешеного пса, товарищи. И он сорвался с цепи.

Он поднял глаза на Ворошилова.

— Тэперь вы понимаете, зачэм я вас собрал? Нам нужно рэшить, как пристрэлить эту тварь, пока она нас нэ покусала. И сделать это надо тихо. Чтобы не спугнуть всю стаю.

Первый шок прошел. Эмоции, вспыхнувшие было порохом, улеглись, уступив место тяжелому, тщательному анализу. В кабинете повисло напряжение, какое бывает в ставке перед генеральным сражением.