Генерал мёртвой армии - Кадарэ Исмаиль - Страница 5

— Обычный солдат, как все прочие, — сказал священник.

— К чему теперь все эти имена и прозвища? — спросил генерал. — Да и в конце концов, какое может быть имя у груды костей?

Священник покачал головой, словно говоря: «Что ж тут поделаешь».

— У них и имена должны быть одинаковыми, как и медальоны, которые они носили на шее, — продолжал генерал.

Священник не ответил. Из таверны доносилась музыка; генерал непрерывно курил.

— Сколько наших они убили, — пробормотал генерал словно сквозь сон.

— Это верно.

— Но и мы тоже много убили.

Священник промолчал.

— Мы тоже убили их немало, — повторил генерал. — Их могилы повсюду. Если бы тут были могилы только наших солдат, это был бы ужасный позор для нас.

Священник покачал головой так, что непонятно было, соглашается он или нет.

— Хоть какое-то утешение, — сказал генерал.

Священник снова покачал головой, словно говоря: «Ну что ж тут поделаешь».

— Я не понял, вы согласны или нет? — переспросил генерал. — Ведь это утешение для нас, разве нет?

Священник развел руками.

— Я верующий, — сказал он, — я не могу одобрить убийство.

— О, — воскликнул генерал.

Двое влюбленных встали из-за стола и вышли.

— Мы дрались с ними насмерть, — продолжал генерал, — Им прямо не терпелось броситься в кровавую схватку.

— Это вполне объяснимо, — сказал священник. — Речь идет вовсе не о сознательной храбрости. Все дело в их психике.

— Не понял, — переспросил генерал.

— Все очень просто, — продолжал священник. — На войне одни повинуются разуму, в большей или меньшей степени, а другие — примитивным инстинктам.

— Продолжайте, — сказал генерал.

Ему показалось, что священник колеблется, стоит ли обсуждать это дальше.

— Албанцы — отсталый и дикий народ. Новорожденному кладут в колыбель ружье, так что оружие становится неотъемлемой частью их бытия.

— Похоже, — заметил генерал, — что они и зонтики носят словно винтовки.

— Оружие с самого раннего детства — часть их бытия, — продолжал священник, — и, как основной элемент их жизни, оказывает прямое влияние на формирование психики албанца.

— Надо же.

— И естественно, что человек, который всей душой любит какую-то вещь, хочет употребить ее в дело. А для чего лучше всего можно использовать винтовку?

— Ну, это понятно: чтобы убивать людей, — сказал генерал.

— Вот именно. Албанцы всегда испытывали желание убивать или быть убитыми. Когда им не с кем было воевать, они убивали друг друга. Вы слышали про их обычай кровной мести?

— Да.

— Воевать их заставляет древний инстинкт. Это необходимость, обусловленная их природой. В мирное время они становятся вялыми и сонными, словно змеи зимой. Только на войне они реализуют себя в полной мере.

Генерал кивнул.

— Война — нормальное состояние для этой страны. Албанцы на войне злобны, агрессивны и чрезвычайно опасны.

— Другими словами, этот народ, со своей жаждой уничтожения или самоуничтожения, обречен на исчезновение, — сказал генерал.

— Разумеется.

Генерал выпил еще. Язык у него заплетался.

— Вы ненавидите албанцев? — вдруг спросил он.

Священник печально улыбнулся.

— Нет. Почему вы так решили?

Генерал наклонился к нему. Священник слегка поморщился, почувствовав запах спиртного.

— Как это почему? — тихо проговорил генерал, словно делился какой-то тайной. — Мы оба их ненавидим, но помалкиваем до поры до времени, вот так вот…

Они пожелали друг другу спокойной ночи, и генерал, закрыв дверь своего номера, уселся возле торшера. Ему не спалось, хотя было уже поздно. На столе лежал портфель. Генерал протянул руку и открыл его. Достал списки с именами солдат и стал перелистывать. Это была внушительная стопка, состоявшая из сшитых по четыре, пять или десять листов вместе. Он бегло просматривал уже, наверное, в сотый раз написанные наверху большими буквами названия: «Полк „Слава“», «Вторая дивизия», «Железная дивизия», «Батальон горных стрелков», «Четвертый гвардейский полк», «Третий горнострелковый батальон», «Дивизия „Победа“», «Седьмая пехотная дивизия», «Голубой батальон (карательный)»… Последнее название привлекло его внимание. В самом начале списка значилось имя полковника Z., а ниже перечислялись по алфавиту имена солдат, разбитые по ротам и взводам. «Голубой батальон» — красивое название, подумал он.

Списки начали печатать весной. В длинных кабинетах министерства возле больших окон сидели молоденькие машинистки, одетые и причесанные по последней моде, и барабанили тонкими пальчиками по клавишам пишущих машинок. Тра-та-та-та-та-та. Они словно строчили из пулеметов, презрительно прищурившись накрашенными глазами.

Он отложил в сторону основные списки и достал другие, испещренные пометками и крестиками на полях. Это были рабочие списки, для поисков останков. Имена в них были сгруппированы не по воинским частям, а по месту гибели, и рядом с именем каждого солдата указывались координаты с привязкой к топографическим картам, а также рост и характерные особенности зубов. Уже найденные помечались крестиками. Крестиков пока было мало.

Он вспомнил, что нужно перенести крестики в основные списки. Но было уже поздно.

Не зная, чем бы еще заняться, он вновь принялся перечитывать бумаги. В рабочих списках географическим названиям в скобках давался перевод, и все эти имена долин, ущелий, плоскогорий, рек, городов звучали странно и пугающе. Долина Глухого. Ручей Невесты. Пять Колодцев. Церковь Псалма. Могила Матери Шеро. Провал Филина. Пустоши Насе Гики. Ложбина Кукушки. Ему казалось, что все они поделили между собой его солдат, кому-то досталось больше, кому-то меньше. А теперь пришел он, чтобы отобрать у них добычу.

Взгляд его снова остановился на перечне «пропавших без вести», его тоже возглавляло имя полковника Z. Полковник Z., метр восемьдесят два, на первом зубе справа золотая коронка, прочитал он, затем просмотрел весь список. Метр семьдесят четыре, отсутствуют два боковых зуба; метр шестьдесят пять, удалены верхние коренные зубы; метр девяносто, металлический мост на передних зубах; метр семьдесят один, зубов полный комплект; два метра десять. Наверняка самый высокий в этом списке, подумал он. Интересно, какой рост у самого высокого из всех списков? А вот какой рост у самого маленького, известно точно: по уставу метр пятьдесят один. Самые высокие обычно были из Четвертого гвардейского полка, а самые маленькие — горные стрелки. На какую ерунду он тратил время!

Он погасил свет и лег. Заснуть, однако, никак не удавалось. Не надо было пить этот чертов кофе на ночь, пробормотал он.

Он разглядывал противоположную стену, по которой время от времени скользили отсветы фар проезжавших по бульвару машин. Свет проходил узкими полосками сквозь щели жалюзи, и генералу казалось, что перед ним рентгеновский аппарат, где просвечивают каких-то людей, и они сразу уходят, уступая место следующим.

Там на столе разбросаны списки, подумал он, и по коже побежали мурашки. Была бы сейчас рядом с ним жена. Они лежали бы рядом в темноте и тихо разговаривали, и он рассказал бы ей все. Она, правда, испугалась бы, как тогда, перед самым его отъездом в Албанию.

Какие это были необычные дни, что-то новое, неведомое вторгалось в его жизнь. Едва начались первые осенние дожди и он вернулся с курорта, к нему пришел первый посетитель. Генерал работал в своем кабинете, когда служанка сообщила, что кто-то дожидается его в гостиной.

Незнакомец стоял возле окна. Уже смеркалось, и в воздухе дрожали смутные тени самых причудливых форм. Когда скрипнула дверь, он повернулся и глухо поздоровался.

— Простите, что беспокою вас. — Голос у него был низкий, с хрипотцой. — Я узнал, что вы скоро отправляетесь в Албанию, чтобы вернуть на родину останки наших солдат.

— Да, — подтвердил генерал. — Через две недели.

— У меня к вам просьба, — продолжал незнакомец, достав из кармана пиджака потрепанную, затертую карту Албании. — Я был в армии и воевал там два года.