Сестра моя (СИ) - Тару Иви - Страница 12

‒ Будь здрав, ‒ поклонился ему Боягорд. ‒ Прости, если отвлек тебя от важных дел.

Губы Кудослава пока слушались тоже плохо, он кивнул и чуть указал посохом на вход в соседнюю избу. Тут было жарко натоплено, очаг освещал темные стены, покрытые шкурами животных, лавки вдоль стен и несколько сундуков. Боягорд шагнул следом.

Служка поставил на стол котелок, от которого валил пар, ловко наполнил две чаши, одну подал Кудославу, вторую ‒ Боягорду. Отвар из летних трав и медом обжег Боягорду губы. Кудослав пил маленькими глотками, руки, обхватившие чашу, дрожали. Тепло вливалось в его нутро, прогоняя хлад закрадного мира.

‒ Здоров ли, отец? ‒ спросил Боягорд.

‒ Да, ‒ с трудом ответил Кудослав. ‒ Общение с богами требует много сил. Вижу, ты пришел с вопросом?

Боягорд лишь кивнул ‒ что было отвечать? К жрецам на посиделки не ходят. Он выложил сверток.

‒ Вот, принес в дар богам.

Кудослав посмотрел на отрез красного шелка с золотым узором из чудных цветов. Подарок дорогой. Он расправил ткань на коленях, незаметно пошевелил пальцами в кожаных, подбитых мехом поршнях. Старые кости плохо переносили зиму. Он мельком отметил, что почти полдень, а к чурам он ушел на вечерней заре. Ночь и утро просидел, пока дух его пытался проникнуть за край бытия.

‒ Слушаю тебя, Боягорд. Вижу привело тебя сюда что-то серьезное.

‒ Недавно вернулся ко мне брат мой названный. Жизнью ему обязан, а он мне. Побратались пятнадцать лет назад во время скитаний по лесам, когда обоз лихие люди разгромили, а меня в полон взяли.

‒ Знаю твою историю. Отец твой приходил ко мне, спрашивал, ждать тебя домой, нет ли. Полгода вестей от тебя не было. Открыли мне тогда чуры, что жив ты, но вернешься ли, от медведя зависит.

‒ Так и было. Венрад, брат названный, духом-покровителем своим медведя числит. И вот вернулся я, а брат не захотел в мой дом идти, своя дорогая у него тогда была. Месяца же полтора назад пришел он ко мне, не один, а с девочкой, дочерью. Принял его, как родного.

Боягорд замолчал, Кудослав не торопил.

‒ Нужен мне ответ богов вот на что. Девочка ко двору пришлась, дочь моя ее за сестру почитает, мне она тоже на сердце легла. А вот жена моя, Переслава, места не находит, мнится ей, что это навий дух. Говорил, просил, уговаривал ‒ без толку. Сил моих больше нет. Может, хоть твое слово послушает?

Кудослав прикрыл глаза, посидел. Чтобы ответить на этот вопрос ему не требовалось беспокоить чуров.

‒ Жена твоя, Переслава, от наших богов оторвалась, на других смотрит. К черносвитникам в их избы молельные ходит. Не услышит она мое слово.

‒ Прав ты, жрец, ‒ кивнул Боягорд. ‒ Переславу последнее время как подменили. Так что же мне делать, чтоб мир в доме сохранить? Не могу я названному брату на дверь указать, но и жена дорога.

‒ Такую нить тебе Мокошь сплела. Терпи. Все имеет свой конец. Девочки становятся отроковицами, потом женами, покидают отчий дом. Но в одном ты прав, слово мое не Переславе, а тебе нужно. Приведи девочку, хочу посмотреть на нее. А там и решу, смогу ли помочь тебе. Как справим Комоедицу так и приводи.

‒ Не дочь она мне, ‒ вздохнул Боягорд, ‒ у отца ее позволение нужно взять, вот вернется, пусть решает.

Кудослав чуть прикрыл глаза ‒ он свое слово сказал. Боягорд чуть помедлил, словно хотел что-то еще спросить, но не спросил, поклонился жрецу и вышел. Кудослав остался сидеть и смотреть на то место, где только что находился гость. Человек ушел, но что-то после него осталось, что-то темное, нездешнее. Волхв сделал полукруг раскрытой ладонью, морок исчез, но теперь жрецу стало яснее, о чем хотели поведать боги.

Домовик сердился, но Рада понимала, за что. Она затопила печь, поставила горшок с водой. Подмела пол, походила по избе, нарочито громко топая и ворча под нос:

‒ И куда ж это гребешок делся? А иголочка с ниточкой? Ай, беда! Как же я теперь рубаху зашью, как чулки свяжу?

Когда вода закипела, Рада всыпала туда крупы ‒ немного, ведь кашу некому особо было есть. Посолила, сняла пенку. Поставила на стол миску с ложкой, приготовила черепок.

В готовую кашу добавила маслица, щедро полила. Не для себя старалась. Размешала, потом наложила в черепок и поставила на пол у печки.

‒ Кушай, дедушка, кушай, родненький. Не сердись. Не покинули мы дом, скоро все вернемся, заживем лучше прежнего.

Она съела кашу, хоть и не была голодна, ‒ но домовик должен чувствовать, что Рада тут ест, ведет хозяйство, хоть и не ночует. Дядька Боягорд уговорил ее пожить у них, пока отца нет, да и Зорька так просила, что Рада не смогла отказать. Но каждый день приходила домой, топила печь, кормила домовика, чтобы изба к отцову возвращению не выглядела нежилой, выстуженной. Каждый день на косяке двери она ставила зарубку. Сейчас их было уже десять. Десять дней, как отец уехал с обозом. Дядька Боягорд уверял, что к Ладиному дню батька вернется. Рада же, как и обещала, училась прясть и всякому иному женскому делу. Умила показывала, как варить кашу, а Жизняна, дальняя родственница Боягорда, женщина, перевалившая за шестой десяток, учила прясть и ткать пояса, пока еще совсем простенькие на дощечке на две дырочки.

‒ Как у тебя ловко получается, ‒ похвалила она Раду, вручив ей дощечку и показав, как заправить нити.

Зоря же никак не могла завязать узелок и пыхтела от досады.

‒ Это просто, ‒ сказала Рада. ‒ Силки на зверя сложнее вязать.

Жизняна лишь головой покачала. Девочка вызывала у нее странные чувства, да что сказать ‒ не у нее одной. Жена хозяина дома не могла смотреть на нее спокойно. На ее лице отражались все чувства сразу: страх, жалость, раздражение, каким бы странным ни казалось это сочетание. Рыжеватые волосы Рады кудрявились, особенно на лбу и висках, окутывая лицо пушистым облаком. Округлое по-детски лицо тем не менее казалось гораздо старше своего возраста. Хотя, зная историю появления в Кологриве девочки и ее отца, этому мало удивлялись. Дите рано познало суровую жизнь, что и наложило на нее свой отпечаток. А уж рассуждала девочка порой совсем как взрослая. Жизняна иной раз лишь руками всплескивала, не зная, как ответить на тот или иной вопрос. Но не это вызывало непростые чувства у домочадцев к новому члену семьи. Рада общалась с домовиками, и овинниками, и банниками. В этом не было ничего странного, все так или иначе несли дары чурам и духам, угощали в положенные дни, соблюдали обряды. Но Рада делала это так, словно видела их, говорила им такие слова, будто слышала их ответы. Одна Умила не находила в том необычного.

‒ Старики и дети ближе всего к грани миров. Младенчики, пока говорить не начнут, тоже ведь одной половиной еще в Нави, потому и берегут их от кикимор, да полуночниц, что в это время легко их на ту сторону увлечь. А Рада просто задержалась, некому было ей песни обережные над зыбкой петь. Что поделать, дитя без матери выращенное.

Венрада Умила жалела, как жалеют чудом выхожденного теленка. Ведь совсем плох был охотник, совсем. Но не забрала Морена. Дочь ее, что ли, отогнала, проводя ночи напролет у отцова ложа?

Боягорд справил девочке новую одежу. Переслава, увидев на Раде новый кожушок и шерстяной плат, с трудом заставила себя улыбнуться. Открыто возражать она не смела, лишь вздыхала от бессилия что-то изменить. Пробовала настраивать против незваных, так называемых родичей, дочь, но та лишь капризно надула губы.

‒ Маменька, а с кем я играть буду? С дворовыми ребятками ты меня не пускаешь. С родичами мы только на праздниках видимся, а что мне остальное время делать? В окошко смотреть, как другие веселятся? Радка хорошая, с ней весело. Она уйдет, и я с ней уйду!

Переслава лишь осенила себя обережным знаком, а затем тайком и знаком бога, о котором рассказывал Манфред. Нет, Переслава даже не надеялась принять чужого бога, знала, что ни муж, ни родня не примут такого, но слушать рассказы Манфреда, которого его соотечественники называли святым отцом, ей нравилось. От этих рассказов веяло спокойствием, надежностью, всем тем, чего не хватало Переславе все эти годы замужества.