Укротитель Драконов (СИ) - Мечников Ярослав - Страница 7

— Как выжил? — спросил Костяник, продолжая работать.

Я посмотрел на стену перед собой. Камень, масляная лампа, тень.

Три минуты на арене. Бордовая чешуя, янтарные глаза с расширенными зрачками. Загнанный, изувеченный зверь, которого бросили в яму с людьми. Клиент перебитым хвостом, ожогами на морде и разбитым крылом. Стресс-поведение, классическое, как по учебнику. Если бы это был лев или медведь — я бы знал, что делать. И тут знал, потому что принцип один и тот же.

— Старался стать незаметнее, — сказал я тихо.

Короткая тишина, а потом укол. Острый, между лопаток, будто что-то впилось в кожу. Я дёрнулся.

— Не дергайся! — Ладонь Костяника придавила плечо. — Это горная присоска. Тварь мелкая, на скалах мох жрет. Слизь у нее полезная, ожог затянет. День-два покормишь её собой, потом сама отвалится.

Я чувствовал, как что-то шевелится на спине. Что-то мелкое, размером с палец, влажное и теплое. От него расходился лёгкий зуд, который постепенно глушил жжение.

— Занятно, — продолжил Костяник. — Обычно на арене бегают. Или стоят и в гляделки с драконом играют. Кто-то им, дурням, набрехал, что если зенки не отводить — зверь хвост подожмет и подчинится.

— И как, работало? — спросил я.

— А ты как думаешь?

— Думаю, нет.

— Правильно думаешь. — Он обошел меня, заглядывая в лицо. — Не работает. Прямой взгляд для дрейка — это как плевок в морду. Рвет сразу. — Пауза. — А ты лег и сдох. Откуда знал?

Хороший вопрос. Честный ответ — двадцать лет работы с хищниками в другом мире. Ответ, который я мог дать здесь:

— Не знаю. — Потер висок. — Я башкой приложился. Звон стоит, будто в колоколе сижу. Не все помню.

Костяник нахмурился. Подошёл ближе, взял меня за подбородок, повернул голову к свету и осмотрел висок. Пальцы мягкие, но хватка — не вырвешься.

— Рассечение ерундовое. Черепушка целая. — Он заглянул мне в глаза, в один, потом в другой. — Зрачки ровные. Мутит?

— Мутит.

— Это нормально. Арена даром не проходит. — Мужчина отпустил подбородок. — Память вернется. Или нет. Тут у многих прошлое отшибает, оно и к лучшему. Ноги ходят, руки целы — и ладно.

Он подхватил меня под локоть и повёл к свободной койке у стены. Сено кололось, но я сел и почувствовал, как ноги сказали «спасибо» и тут же стали ватными.

— Сиди. Сейчас принесу.

Он ушёл обратно к верстаку. Я остался на койке и посмотрел по сторонам.

Холодно. Из дверного проёма тянуло сквозняком, горный ветер забирался через каждую щель в каменных стенах. На мне штаны и ничего больше. Кожа покрылась мурашками, мышцы мелко тряслись. Как тут вообще живут? Высота, холод, ветер, туман, который какой-то ядовитый и драконы.

Из угла вышел парень. Молодой, чуть постарше меня, в смысле нового меня. Худой и тихий, двигался бесшумно. В руках — кусок ткани, свёрнутый в ком, серая, грубая, но сухая и чистая накидка. Он протянул её мне и кивнул, потом показал жестом — лечь. Накройся и ляг. Ни слова, ни звука. Глаза спокойные, лицо невыразительное, на горле длинный бледный шрам, от уха до уха.

Я взял ткань и кивнул в ответ. Парень отошёл так же тихо, как появился.

Накинул на плечи. Грубая ткань кольнула обожжённую спину, но хотя бы стало теплее. Лёг на бок, подтянув колени. Койка пахла пылью, сеном и чужим потом.

Лежал и смотрел на стену. Где-то рядом стонал парень на соседней койке.

Зачем я здесь? Не философски, а практически. Меня втягивает в эту реальность. Каждый шаг, каждое прикосновение, каждый вдох этого ледяного воздуха — притягивает глубже. Я не выбирал это тело, не выбирал это место, не выбирал эту жизнь. Но я здесь, и мне только что обработали раны. И я лежу на чужой койке в чужом мире и жду какую-то траву.

Шаги. Костяник подошёл с глиняной плошкой. Тёмная жидкость внутри густая, почти чёрная, с маслянистым блеском. Запах ударил раньше, чем мужчина поднёс плошку ближе. Горький, но с чем-то земляным и холодным, будто выкопанные корни, которые слишком долго пролежали в сырой почве.

— Что это? — спросил я.

— Горечь, — ответил Костяник. — Отвар из мглокорня. Растёт на самой кромке Пелены, там, где камень мокрый от неё. — Он держал плошку на весу, не торопился отдавать. — Раз спросил — значит, раньше не пил. Ну, слушай. Это не лекарство в обычном смысле. Это… помогает телу привыкнуть к высоте, к воздуху. И к тому, что внизу.

Мужчина помолчал, пожевал губами.

— Все, кто здесь дышит — пьют. Иначе полгода и загнешься от серой хвори. Легкие сажей забьются и привет. Горечь нутро дубит. Как мозоль на пятке, сначала больно, потом хоть по гвоздям ходи.

— Что будет? — спросил я.

— Жар. Башка поплывет. Блеванешь, если слабый. Сердце в галоп пойдет, не пугайся, не выскочит. Первый раз всегда, как кувалдой по затылку. Можешь вырубиться.

— Надолго?

— Как повезёт. На глоток, на десять. Может до следующего оборота колеса. Пей. Дно само себя не увидит.

Глоток, оборот колеса. Я не понимал ни одного слова, но переспрашивать не стал. Не сейчас. Смотрел на тёмную жидкость в плошке. Густая и маслянистая — пахнет так, будто землю смешали с полынью и подожгли.

Выбор? Вот только выбора не было. Не пить — остаться тем, кого Трещина назвал обмылком. В месте, где обмылки не живут долго. Пить — значит принять правила. Правила места, которое я не выбирал, в теле, которое не моё.

Я взял плошку — глиняная, тёплая от рук Костяника. Поднёс к губам и глотнул.

Вкус был хуже, чем запах. Горечь заполнила рот, забила горло, обожгла пищевод. Я подавился, закашлялся, глаза заслезились. Но проглотил, потому что выплёвывать было нечего — жидкость впиталась мгновенно, будто рот был сухой губкой.

Три секунды ничего не происходило.

А потом в висках зародился жар, как если бы кто-то развёл маленький костёр прямо за глазами. Он расползался от висков к затылку, оттуда вниз по шее, в грудь. Сердце ускорилось. Удар, удар, удар — быстрее, сильнее, я чувствовал его в горле, в кончиках пальцев, в разбитом виске.

Комната поплыла. Лампы размазались в жёлтые полосы. Лицо Костяника — размытое пятно, рот двигался, но звук отставал от движения.

— … привыкай… следующие порции… легче…

Голос уходил далеко, как по длинному коридору. Потолок качнулся, койка ушла из-под бока, и вместо стен, камня и масляного света пришла темнота.

Яйцо. Тёплое, гладкое, размером с мою голову. Скорлупа серо-синяя, с прожилками, похожими на молнии. Яйцо гудит изнутри, чувствую вибрацию ладонями, или это руки дрожат.

Камень под коленями холодный, с прожилками мха. Вокруг — люди, много людей. Лица не видны, только силуэты, тёмные на фоне серого неба. Кто-то стоит ближе, кто-то дальше. Все молчат.

Тянусь всем телом, всем существом, так, как учили, как готовили два года — не мышцами, а чем-то другим, что должно быть внутри. Тяну это что-то из груди, из живота, из позвоночника, пропускаю через ладони в скорлупу.

Тишина. Скорлупа под пальцами — просто тёплый камень с прожилками, ничего больше. Гул прекратился.

Руки снимаю медленно. Они мокрые, пальцы белые от того, как сильно вцепился. Поднимаю голову.

Лица теперь видны. Отведённые глаза, поджатые губы, кто-то покачал головой. Женщина в капюшоне, старая и сгорбленная — скрипнула что-то коротко и повернулась спиной.

И одно лицо: крупное, изрезанное морщинами. Борода седая, заплетена в косы, в них блестят какие-то пластинки. Глаза выцветшие, но живые, смотрят прямо на меня. Не с гневом, а с чем-то похуже — с болью, которую человек слишком устал прятать.

Губы двигаются. Слышу слова, но не могу собрать их в предложение. Только обрывки. «…внук… иди… людей… кто ты…»

Тяжёлая рука на плече. Ладонь — как камень, шершавая и горячая.

Всё ломается.

Дорога. Горы. Ветер, от которого кожа трескается. Ноги в кровь, обмотки размотались, камни режут ступни. Рядом идут двое и молчат — не охрана и не друзья. Провожатые. Отводят туда, куда отводят тех, кого больше не хотят видеть.