Вторая жизнь профессора-попаданки (СИ) - Богачева Виктория - Страница 6

— В чем же состоит жалоба князя Платонова?

— В том, что вы учите его дочь без его разрешения. Согласно жалобе князя, вы… э-э-э… «вскружили голову юной княжне и толкаете ее на путь, не подобающий женщине, тем самым подрывая ее нравственность».

Я на миг буквально лишилась слов — хотя, если быть честной, эта позиция не была мне в новинку в условиях XIX века. В ушах у меня зашумело, и я стиснула ладонями столешницу, чтобы немного прийти в себя.

— Не я проверяла документы, которые предоставляли мои ученицы при записи на курсы. Если их допустили, следовательно, документы были подготовлены верно, — смогла вытолкнуть я из себя.

Женщины могли поступить на Высшие курсы только при наличии разрешения от родственника мужского пола: отца, брата, мужа. Без него к учебе барышни не допускались.

Сергей Федорович с показным сожалением развел руками.

— Понимаю, что вы не несете прямой ответственности за проверку, — протянул Сергей Фёдорович с глубоким, наигранным вздохом, словно искренне сочувствовал. — Но вот князь Платонов, к примеру, утверждает, что его дочь поступила без его официального согласия.

Я постаралась дышать ровнее, хотя сердце колотилось, как загнанная птица.

— А разве без согласия не должны были отказать при записи? Раз поступила, стало быть, кто-то оформил разрешение. Или вы полагаете, что она подделала документы?

Лебедев посмотрел на меня с неодобрением.

— Как я могу обвинить княжну Платонову в таких вещах, бога ради! Но факт остается фактом: ее папа́ требует немедленно отчислить Софью Григорьевну. А вам — сделать внушение.

Возмущение затопило меня, но я стиснула челюсти и проглотила рвущиеся наружу слова. Не время кричать и сотрясать вслух — сперва нужно понять, как защитить себя. И княжну, пусть даже она и пошла на курсы, чтобы насолить отцу.

— Я думаю, для начала необходимо разобраться в документах, которые Софья Григорьевна представляла при поступлении. Быть может, дело это сугубо семейное и щекотливое. Нехорошо, если Университет будет как-либо замешан в неприятном скандале...

Как и ожидалось, профессор Лебедев поджал губы. У него близилось переизбрание, и больше всего на свете он хотел сохранить за собой место.

— О чем вы? — спросил он нарочито холодно, чтобы не показать свою заинтересованность.

— Например, если Софье Григорьевне разрешение подписал старший брат. Или дедушка. Или дядя... — я развела руками.

— Звучит довольно разумно... — буркнул Лебедев через силу.

Казалась, ему претила сама только мысль, что женщина — я — могла оказаться права. Пришлось стиснуть зубы и вновь напомнить себе, зачем я здесь.

— Пожалуй, я запрошу сведения из архива. И еще раз переговорю с князем Платоновым, — сказал он так, словно делал мне одолжение.

На мгновение я прикрыла глаза, пытаясь побороть раздражение.

— Да, пожалуйста, — отозвалась ровным голосом и вернулась к бумагам, которые оставила на столе.

На них как раз с интересом поглядывал молодой, темноволосый мужчина. Он был гладко выбрит и одет по последней моде: цвет шейного платка был в тон платка, что выглядывал из нагрудного кармана сюртука.

Увидев, что я заметила его, мужчина выпрямился и откашлялся, заложив руки за спину.

— Профессор Александр Петрович Вяземский, — отрекомендовал он себя. — Честь имею.

Его тонкое лицо не выражало особой симпатии — скорее, пытливое холодное любопытство. Я усмехнулась, представив, что с ним случится, если я протяну ему руку для пожатия, и вместо этого лишь кивнула.

— Вас что-то привлекло в моих записях? — поинтересовалась нейтрально.

— Ваш почерк, — процедил он сквозь зубы.

С раздражением я почувствовала, как на щеках все же проступил румянец. Изящно писать пером я так и не научилась, это правда... Хотела бы я посмотреть на человека, который умудрился освоить эту науку во взрослом возрасте!

— От нас требуют быть безупречными примерами для подражания, — скривился Александр Петрович. — Очевидно, на вас эти требования не распространяются.

Он сузил глаза и наклонился ко мне так близко, что было почти неприлично. И зашипел по-змеиному, выплескивая яд в словах.

— Как удобно быть протеже светлейшего князя Хованского.

Его слова неприятно задели меня, но не вывели из равновесия. Князь Хованский предупреждал меня, что слухи непременно поползут, и к ним я была готова. Конечно, было обидно. Никто не хотел давать мне и шанса. Они всё для себя уже решили: кто я такая, что из себя представляю, как смогла получить должность преподавателя на Высших курсах.

Вяземский сказал «протеже», но имел в виду любовницу. Фаворитку. Может, подстилку.

— Весьма, — выплюнула я также сквозь зубы, не став его ни в чем разубеждать.

Я не буду оправдываться перед этими людьми.

— Доброго дня, господа, — чуть приподняв подбородок, я окинула пристальным взглядом всех присутствовавших в аудитории и покинула ее.

Уже в коридоре прислонилась спиной к двери и шумно, рвано выдохнула. Внешне я старалась сохранять спокойствие, но внутри сердце колотилось где-то в горле, и я клокотала от гнева.

Я прикрыла глаза, досчитала до пяти и отодрала себя от двери. Лелеять обиду мне было некогда. Удивительно, но в маленькой, темной аудитории девушки дожидались меня в полном составе. Все три. Я была готова встретить пустоту и тишину, но нет.

Когда я вошла, они поднялись со своих мест и поприветствовали меня. Я задержала взгляд на Софье, которая с невинным видом опустилась обратно за парту. Или ей было невдомек, чем занимался ее отец, или же она не придавала этому особенного значения.

— Доброе утро, дамы, — я прошла за кафедру, чувствуя, как в груди слабый трепет и предвкушение.

Погладила ладонями прохладное, темное дерево и, сделав глубокий вдох, произнесла дрогнувшим голосом.

— Что же. Приступим. Сегодня мы с вами рассмотрим вопрос зарождения российской государственности...

Лекция, в отличие от первого дня, прошла спокойно. Я готовилась к битве, но обернулось иначе, чему я была только рада. Событий за последние два дня случилось достаточно, поэтому передышка пришлась очень кстати.

Тем более вечером меня ждал визит в популярный нынче салон* светлейшей княгини Хованской, где я совершенно точно получу свою долю неприятного внимания.

Поэтому, закончив лекцию и попрощавшись с девушками до следующего дня, я с облегчением выдохнула и отправилась в канцелярию, которая заведовала процессом зачисления на мой курс. Для этого пришлось пройти насквозь почти все здание, и на каждом шагу меня сопровождали чужие взгляды и шепотки.

В коридоре я встретила и Алексея Оболенского, но тот притворился, что не узнал меня, и нарочно отвернулся, когда мы поравнялись.

Канцелярия вместе с архивом располагались в огромном помещении в дальнем крыле здания. Едва я переступила порог, как меня с ног до головы окутал запах страниц и чернил. Вдоль стен шли высокие стеллажи, снизу доверху заполненные папками и стопками документов. Я прошла мимо них и за поворотом наткнулась на огромный стол из темного дуба, за которым сидела, строгая на вид, женщина лет сорока.

Ее темные с проседью волосы были уложены на затылке в столь тугой узел, что я невольно задумалась, как у нее не болят виски. Глухой ворот черного, закрытого платья касался подбородка, не оставляя и миллиметра голой кожи на шее.

— Кхм, — я откашлялась, привлекая внимания. — Добрый день.

Она посмотрела на меня поверх стекол круглых очков.

— Вы по поводу записи на курсы?

— Я? Мое имя Ольга Павловна Воронцова. Я преподаю историю и юриспруденцию.

Ее взгляд мгновенно изменился. Стал еще более хмурым и резким.

— Ах, вот оно что, — сказала и поджала губы. — Чем могу вам помочь, мадам Воронцова?

— Я хотела бы посмотреть заявления, которые подавали на мой курс.

— Для чего вам это?

— Хочу ознакомиться, — с нажимом произнесла я.