Вторая жизнь профессора-попаданки (СИ) - Богачева Виктория - Страница 33

— Вы вносите разлад и нарушаете правила, но надеетесь, что они будут справляться тихо, без шума? — фыркнул Тайный советник. — Так не бывает.

Я заставила себя не дернуться, но внутренне кипела: отчего каждое его слово звучит приговором — так, будто сама идея учить женщин — это диверсия против Империи? Они резали, как тонко заточенная бритва. Да, Ростопчин не повышал голоса, но от холода его голоса между лопаток бежал морозный пот.

— Значит, им придется учиться. Мир меняется, Александр Николаевич, даже если это раздражает тех, кто привык считать его нерушимой константой.

— Сколько вам лет, Ольга Павловна? — вдруг спросил он, круто изменив тему. — Вы мыслите, как юная «смолянка», начитавшаяся Байрона.

Меня будто ткнули иглой под ребра. Не возраст он хотел узнать — он упрекал. Обесценивал. Ставил мои слова в один ряд с девичьими восторгами, с пылкой наивностью, недостойной кафедры. И от этой снисходительности закипела не злость — ярость.

— Достаточно, чтобы не поддаваться иллюзиям, — отчеканила я. — И достаточно, чтобы не обрасти этим показушным цинизмом, — резко бросила ему в лицо, вытянув вдоль тела кулаки.

Он чуть приподнял бровь, но я не дала ему вставить ни слова.

— Я не девочка, Александр Николаевич. И не романистка, мечтающая о трибуне. Я знаю цену словам, потому что за каждое приходится платить.

— Возможно, — сказал Тайный советник, — вы не юная смолянка. А что хуже — взрослая женщина, которая решила, что ей позволено то же, что и мужчинам.

— А что же мне позволено? — едко спросила я. — Молчать?

Ростопчин чуть откинул голову: слова угодили в цель. Я почувствовала короткую дрожь удовлетворения — но тут же ее задавила. Обида запульсировала под кожей, гнев смешался со страхом, и я шумно выдохнула.

Он так и ответил. И мы молча разошлись у развилки коридоров. Мое лицо еще горело от обиды, но где-то внутри жила маленькая, упорная уверенность: пусть он называет мои слова юношеским пылом — именно пламя жжет старые стены, чтобы на их месте выросло что-то новое.

Три дня в университете было спокойно и тихо. В понедельник вечером, когда после короткой стычки с Ростопчиным, все еще звенело в ушах, я получила короткую записку за подписью княгини Хованской: «Отдохните от них немного, Ольга Павловна».

Во вторник из членов комиссии в университете не было никого, даже Тайный советник не явился. Моя уверенность в том, что он не признал меня, крепла все больше и больше. Судя по тону последней беседы, если бы узнал — уже непременно воспользовался бы всеми доступными средствами, чтобы выгнать меня из преподавания.

«Стоило вам появиться в университетских коридорах — и в мужских рядах началось сумятица».

Тьфу!

Было обидно. Хорошо, конечно, что он не узнал меня. Все же я оказалась права, и Ростопчин давно забыл о том незначительном эпизоде. Но тлела во мне крошечная надежда, что Тайный советник, про которого ходило множество слухов и который любил посидеть в полицейском участке, притворяясь совершенно другим человеком, окажется гораздо более открытым к новшествам.

Но нет.

Кажется, его чудачества и свободные взгляды заканчивались на нем самом. Остальным такой милости позволено не было, и пахло это все, конечно, ужасным лицемерием.

Доцент Белкин, с которым я задержалась после лекций во вторник, чтобы обсудить методику преподавания — его безумно заинтересовал сравнительный подход, который я использовала — посмеиваясь, сообщил, что Лебедева вызвали в министерство, потому-то он и не появляется в университете. И Комиссию тоже отозвала — но временно, для совещаний.

Я с трудом скрыла от Белкина довольную улыбку. Вот, о чем говорила княгиня Хованская в записке.

Конечно, их с мужем влияние было не бесконечным, и уже к пятнице Лебедев вернулся в университет. А вместе с ним — и князь Мещерин с коллегами по Комиссии. Без них неделя была чудесной, лекции проходили спокойно, даже Зинаида притихла, и с только донимали меня насчет лекции Великого князя, посещение которой было для них закрыто.

И потому в пятницу я отправилась в аудиторию преподавателей, чтобы поговорить с Сергеем Федоровичем. Встретил он меня безрадостной улыбкой. По спине пробежал неприятный холодок, и на заступничество княгини Хованской я посмотрела под совсем другим углом.

— Доброго дня, Сергей Федорович, — я заставила себя расплыться в благодушной улыбке.

Кустистые брови Лебедева взлетели на лоб, и я поняла, что обманный маневр не удался.

— Давайте сразу к делу, Ольга Павловна, — вот и вслух он подтвердил мои подозрения. — Что вам угодно?

Прищурившись, я присмотрелась к нему повнимательнее. Кажется, проведенное в министерстве время все же оставило на нем свой след. Или он затаился, выжидая удобный момент — одно из двух. Но, в любом случае, сегодня Лебедев впервые за все недолгое время нашего знакомства потрудился скрыть неприязнь ко мне.

— Я хотела поговорить с вами насчет лекции Великого князя, — осторожно и мягко начала я, решив ему подыграть. — В объявлении указано, что допускаются только студенты, и получается, что слушательницы женских курсов — с формальной точки зрения — не могут ее посетить. Но ведь они также являются учащимися и имеют право...

— На что? — князь Мещерин ворвался в наш разговор с ноги.

Он стоял на пороге аудитории, даже дверь закрыть не успел, а уже влез. Не без удовольствия я заметила отечность на его полном, одутловатом лице. И услышала отдышку.

— Ваши курсисточки намерены охмурить Его Императорское Высочество? — хмуро спросил он и подошел к нам.

Я скривилась. Даже не стала сдерживаться.

— Его Императорское Высочество, насколько мне известно, счастливо женат.

— Вот именно! — Мещерин вскинул указательный палец. — И потому вовсе не нуждается в скандалах, чтобы ваши барышни пытались забраться ему на колени или еще чего похуже.

— Ваше сиятельство! — воскликнула я с укором. — Вы переходите все границы допустимого. Слушательницы моих курсов — благовоспитанные барышни из самых разных сословий и семей. И вы не вправе их оскорблять.

— А эта ваша, остриженная под мальчишку? Курит и пьет как трактирщик, ругается похлеще извозчика! — Мещерин громко, напоказ фыркнул. — Натуральное шимпанзе.

Он взбесил меня так, что я была готова вступиться и за Зинаиду.

— Ваши обвинения — беспочвенны, — но я взяла себя в руки и холодно вздернула бровь. — Слушательницы курсов были допущены к лекциям при полном одобрении Государя-Императора. Раз уж он счел возможным обучение девушек... — и я многозначительно замолчала.

Мещерин дернул толстой щекой и покосился на Лебедева. Но тот молчал, хмурясь и скрестив на груди руки.

— Государя-Императора плохо проинформировали, — хмыкнул князь. — Будьте покойны, по результатам своей работы я непременно исправлю это опущение, и вы вместе с курсисточками отправитесь туда, где вам место — домой. Под опеку мужей, отцов, сыновей.

— Я — бездетная вдова, — напомнила ласковым голосом.

— Стало быть, вы и мужа своими выходками довели.

От подобного скривился даже Лебедев.

— Ну-ну, будет вам, Сергей Константинович, — забормотал примирительно. — А что до слушательниц ваших, Ольга Павловна... — замолчал, вздохнул и посмотрел на меня.

Я же чувствовала, как в груди разгорался пожар. Я стояла и прожигала Мещерина взглядом, только вот ему дела до меня не было. Конечно же, не чувствовал за собой ни вины, ни неправоты.

Тем временем Лебедев покачал головой.

— Нет, Ольга Павловна. Я такое позволить не могу. Коли желаете — пишите канцелярии Великого князя. А меня не впутывайте.

Мещерин издал снисходительный, победный смешок, чувствуя свое полное превосходство.

— Мне все понятно, Сергей Федорович, — отчеканила я и, щелкнув каблучками, развернулась, чтобы натолкнуться на пристальный взгляд Ростопчина, который стоял в дверях.

Мимо Тайного советника я пролетела, не глядя. Он едва успел шагнуть в сторону. Кажется, поздоровался — я только дернула головой. Нестерпимо хотелось выбраться на воздух и вдохнуть полной грудью. На улицу я шагнула, не запахнув накидки, и свежий весенний ветер ударил в лицо. Яркое солнце ослепило, и я сощурилась.