Вторая жизнь профессора-попаданки (СИ) - Богачева Виктория - Страница 3

Он приподнял брови.

— Ваш отец, случайно, не тот самый Лев Васильевич Оболенский? — я сделала вид, что размышляю вслух. — Герой Крымской войны?

Алексей напрягся. В глазах мелькнуло удивление, но тут же снова появилась привычная усмешка.

— Он самый.

— Тогда вам должно быть известно, что в той войне женщины впервые получили возможность показать себя в медицине. Пока мужчины сражались, сотни сестер милосердия спасали их жизни.

Лицо Алексея исказило раздражение.

Он понял, к чему я веду.

— Разумеется, мне это известно, — сухо бросил он.

— Тогда вам должно быть ясно, что даже во время войны женщины доказали свою состоятельность. И вы, как сын военного, должны уважать их вклад. Или же вы считаете, что все те, кто спасал жизни раненых, были ни на что не способны?

В аудитории повисла тишина.

Алексей на мгновение потерял свою самоуверенность, но быстро взял себя в руки.

— Вы ловко ведете разговор, мадам, — сквозь зубы выдавил он. — Но одна удачная аналогия не сделает из вас настоящего профессора.

— Возможно, — спокойно ответила я. — Так же, как ваша бравада не делает из вас настоящего мужчину.

Он дернулся словно я его ударила. Сжал челюсти, резко поднялся, накинул сюртук и направился к выходу. Второй студент встал следом. Третий задержался на секунду, хмыкнул и тоже ушел.

Я выдержала паузу, затем перевела взгляд на оставшихся.

Боевая Зинаида и скромная Дарья смотрели на меня широко распахнутыми глазами. И даже во взгляде Софья промелькнуло нечто вроде интереса.

Это был только первый шаг в длинном пути, но он был сделан.

Я чуть заметно улыбнулась и произнесла:

— Как я уже сказала, историю пишут победители. Но иногда достаточно одного человека, чтобы изменить ход событий.

И продолжила лекцию.

К окончанию лекции я совсем обессилела. Постоянное внутреннее напряжение подточило меня и выпило до дна. Я была вынуждена жестко контролировать эмоции и не позволяла себя расслабиться ни на мгновение, даже когда была одна.

После демарша юношей-студентов я постоянно была настороже. Ожидала новой выходки. Я понимала, что случившееся — лишь начало. Ведь я дала самодовольному мальчишке отпор, упомянула его отца, задела гордость.

Я могла бы промолчать, но не стала.

Я не собиралась давать себя в обиду. Рожденный с золотой ложкой, юнец даже не представлял, как устроена жизнь за пределами роскошного особняка.

И я не позволю какому-то мальчишке бросать тень на все, чего я добилась. Добилась сама. Не позволю помешать мне заниматься делом, которое я люблю всей душой.

Притихшие девушки разошлись сразу же, как я объявила, что лекция окончена. Они ушли как-то боком, даже не глядя на меня, и, пока я смотрела им в спины, размышляла, увижу ли я их завтра...

Впрочем, сегодня выдался непростой день. Им нужно о многом поразмыслить. Как и мне.

Неторопливо собирая немногочисленные вещи, я оттягивала момент, когда будет необходимо покинуть аудиторию и столкнуться с миром за ее пределами. Эта комнатушка успела стать мне родной.

Когда я все же вышла в коридор, то даже не удивилась, увидев неподалеку Алексея. Окруженный друзьями, он стоял с независимым видом и притворялся, что ему совершенно не интересна дверь в мою аудиторию.

— Мадам!

Мне в спину донесся его голос, но я не подумала останавливаться.

— Мадам! — прозвучало громче и недовольнее.

Я не замедлила шага.

— Мадам Воронцова!

И уже здесь я резко замерла и обернулась, и юноша едва успел остановиться, чтобы не влететь в меня. Он одернул сюртук и сделал вид, что не шел за мной таким быстрым шагом, что со стороны можно было подумать, что он бежал.

— Да? — я вздернула одну бровь, смотря чуть выше его плеча.

— Вы не имели право приводить в пример моего отца, — сообщил он и гордо выпятил грудь.

— Почему же?..

Алексей моргнул, губы чуть дрогнули, но он быстро взял себя в руки.

— Потому что это, — он на мгновение замолчал, подбирая нужное слово, — было неуместно.

— Неуместно? — переспросила с легким интересом.

Алексей выпрямился еще сильнее.

— Вы... вы перевернули смысл! Отец был военным, а не сторонником женского образования!

— Конечно, не был. Но, возможно, если бы он увидел, сколько жизней спасли женщины на фронте, он бы изменил свое мнение. А вы?

Он не сразу ответил. В его глазах мелькнуло что-то похожее на сомнение, но он быстро спрятал его за раздражением.

— Вы умело манипулируете словами, мадам Воронцова, но меня вам не удастся сбить с толку.

— Как жаль, — спокойно ответила я. — Потому что я надеялась, что будущий офицер и дворянин умеет не только спорить, но и думать.

На его лице отразилось негодование.

— Вы… — он резко вдохнул, сдерживая себя.

И замолчал, не прибавив больше ничего.

— Всего доброго, Алексей Львович, — я вежливо кивнула и, развернувшись, продолжила идти по коридору.

И я не слышала, чтобы он позвал меня снова.

Лишь покинув здание, я поняла, как сильно сдерживала себя и впервые за полдня вздохнула полной грудью. Прохладный воздух показался мне упоительным, и я решила немного прогуляться вдоль набережной канала, чтобы привести в порядок мысли.

Для почтенной публики я была вдовой, и потому одиночные прогулки мне не возбранялись.

А кем я являлась на самом деле... что же, эту тайну мне лучше унести с собой в могилу.

За подделку документов, фальшивый брак и такое же фальшивое вдовство в этом мире мне светила каторга.

Вид темной, зеркальной реки меня успокоил, и, очень быстро продрогнув на холодном ветру, я остановилась и взяла извозчика, назвав адрес доходного дома, где я квартировалась.

Когда я покинула экипаж, швейцар в ливрее и фуражке, что стоял у парадного входа, приветливо мне улыбнулся, склонил голову и открыл дверь.

— Госпожа Воронцова, доброго здоровьечка, — пожелал он, и я кивнула, прикрыв на мгновение глаза.

— Здравствуй, Степан.

Здесь все было как обычно. Во дворце-колодце шумели дворники и разносчики, кто-то ругался из-за дров, кто-то — из-за ледяной воды. С парадной лестницы доносились громкие голоса, и я поднялась на второй этаж, и толкнула дверь.

— Барыня! — прямо с порога меня встретили причитания кухарки Настасья. — Ой, вернулись, вернулись! Бледнющая какая, страсть! Ну не бабское это дело — голову науками забивать, Господи прости, — и она широко, со вкусом перекрестилась.

Я только вздохнула и махнула на нее рукой. Бывшую крепостную, переубедить ее было невозможно.

Присев на пуфик, я скинула обувь и отдала Настасье накидку и, сопровождаемая ее причитаниями, направилась в гостиную.

— Сготовлю вам мигом, потерпите маленечко. Покушаете и силы появятся...

Я же легла на кушетку, невидящим взором уставилась в белоснежный потолок с хрустальной люстрой и вздохнула.

И вспомнила, как все началось для меня в этом мире три года назад.

Я очнулась в доме призрения. Мне повезло открыть глаза в тот день, когда сестры милосердия уже обсуждали, как завтра отправят меня в богадельню, ведь я не приходилась в себя больше недели...

Сперва я подумала, что сошла с ума. Затем — что попала в жестокое реалити-шоу. Но неприглядная правда жизни оказалась страшнее всех моих фантазий.

Я была в Российской Империи. В чужом теле, без памяти, без документов, без всего. На дворе — 1873 год.

Когда я поняла, что мне все не снится, что никакого реалити-шоу нет, то лишилась сознания. Вновь. Но быстро пришла в себя, потому что я не могла позволить себе быть слабой. Не в момент, когда сестры милосердия решали, а не отправить ли меня все же в богадельню. Ведь я по-прежнему была похожа на припадочную.

Пришлось жестко брать себя в руки и контролировать малейшее проявление эмоцией.

Тут мне повезло — если можно применять это слово. В предыдущей жизни я двадцать лет проработала преподавателем в университете, дослужилась до заведующей кафедрой. Так что о терпении и железном самоконтроле я знала все.